Силы, сдерживающие в Клэр гремучую смесь из противоречий и нежелания верить хоть одному слову государя, были на исходе. Её глаза заблестели от слёз. Солёных, горьких, обидных. Но лицо по-прежнему оставалось спокойным.

– Александр Павлович, вы сами верите в то, что говорите?

– Я могу представить, как вам тяжело принять всё это. Вы юны, доверчивы, а тот единственный, кто клялся вам в вечной неземной любви, предал вас, оставив одну. Возможно, в тот последний день перед отъездом он навестил вас лишь потому, что боялся этого тяжкого груза перед Богом.

На губах Клэр выступила кровь от тесно сжатых зубов. Слёзы алмазными каплями стали медленно стекать по разгорячённым щекам.

– Хватит! Прошу вас прекратить… Я больше не могу это слушать.

Стоя напротив императора, Клэр постепенно отдавалась всепоглощающей силе чувств.

– Вам следует быть более стойкой, чем вы есть сейчас. Один неловко брошенный взгляд, одна крохотная слеза, и вы ставите под угрозу всё, ради чего мы отдаём наши жизни. И жизни тысяч солдат, которые впоследствии будут воевать за нас. – Александр неторопливо подошёл к ней и, гордо протянув свой белый платок, добавил: – Запомните, Клэр, даже помазанники Божьи склонны ко лжи.

– Всё то, что вы сказали о Мишеле, правда? – быстро успокоившись, спросила Клэр, вытирая глаза поданным императором платком.

– Возможно, в глубине души вы и хотите, чтобы это было правдой? Чтобы жить дальше без чувства сожаления, обвиняя его во всём. Но нет… Он действительно любил вас, – сказав это, Александр посмотрел на большие деревянные часы, стоящие в углу, и, обойдя Клэр, направился к двери.

– Ваше Величество?

– На сегодня хватит с вас уроков. Вы можете идти. И да, запомните одну истину, мадемуазель… Все люди – мерзавцы! Я не верю никому и вам советую того же.

По дороге в комнату Клэр долго приходила в себя после разговора с императором. Её омрачённое лицо казалось злым и подозрительным. Молчаливый юноша, следовавший за ней, не сводил с неё беспокойных глаз.

Проходя, как обычно, через череду коридоров, Клэр на секунду замедлила свой шаг, невольно заглядевшись на молодую женщину в перламутровом платье. Она сидела на софе в окружении знакомых дам и что-то показывала рукой за непринуждённой беседой. Клэр остановилась, привлекая к себе внимание ангелоподобной красавицы. Розовый румянец, золотые вьющиеся волосы, жемчужная тиара на голове и пронзительный взгляд голубых глаз. Все мысли тут же разбежались, и Клэр осталась молча стоять напротив.

Дамы зашептались, развернулись к ней, но лишь у одной из них, той, что была подобна греческой богине, лицо не выказало ничего, кроме грусти. На некоторое время женщины замолчали и брезгливо осмотрели Клэр. Они знали, что она им не ровня.

Девушка сразу догадалась, что смотрящие на неё глаза – это глаза ревнивой и обиженной жены. Чем ещё можно объяснить её нежелание говорить, если не тем, что императрица ревновала дорогого супруга, с которым у неё и так были нездоровые отношения?

В эту самую минуту Клэр прочувствовала всю силу слухов и сплетен, поскольку сама стала объектом таковых. Отвращение к самой себе не давало ей покоя даже после того, как она скрылась от осуждающих взгядов в своей комнате.

Вопреки тоске по Мишелю, Клэр вспоминала их поцелуй с Франсуа. Они оба делали вид, словно ничего не произошло. Франс говорил с Клэр лишь как учитель с ученицей, а она, в свою очередь, отрешённо и коротко отвечала на его вопросы в рамках занятий.

Клэр поймала себя на мысли, что Франсуа стал холоден и безразличен к ней. Это и к лучшему… Однако очень скоро она поняла, что всё чаще думает о нём. Всё чаще его чёрный вороний образ ворошит её душу.

«Нет! Перестань! Это неправильно!» – эти слова звучали в её голове так громко, что, казалось, наполняли всю комнату.

Боль от потери возлюбленного ещё разъедала её изнутри. Она не прошла. Скрылась за безразличием и фальшивыми улыбками, но не прошла.

Клэр расхаживала по комнате, пытаясь унять мечущееся сердце. Страдать от внутренней морали – одна из самых жестоких человеческих способностей. Тело двигалось хаотично. Руки то и дело хватались за кудрявую голову, портя причёску. Бессилие ощущалось тяжестью на плечах. Клэр опустилась на кровать и уткнулась лицом в белую подушку, пахнущую ромашкой. Рыжие кудри рассыпались в беспорядке. С губ вновь сорвался укор. Как можно думать о ком-то, когда твой возлюбленный совсем недавно погиб?

– Я омерзительна!.. – тяжело призналась она сама себе. И, казалось, наконец смирилась с этим.

Солнце догорало последними бликами на горизонте. Виднелись оранжевые, фиолетовые и розовые лучи, раскиданные по тёмно-синему полотну сумеречного неба. Часть их цеплялась за деревянные оконные рамы, не желая уходить в чернеющее забвение грядущей ночи.

Ужин был подан по обычаю поздно. Поджав губы, Клэр долго ругалась на нецарские вкусы императора Александра. На этот раз вечерний рацион включал в себя любимейший суп императора с причудливым названием «ботвинья». Ботвинья – это традиционное блюдо русской кухни, которое представляло собой холодный суп на кислом квасе. Как правило, в него добавляли сваренный щавель, свекольную ботву, шпинат, зелёный лук и изредка крапиву. К супу подавалась красная рыба и ложечка тёртого хрена. Всё вместе выглядело не очень аппетитно, да и кисловатый вкус супа не приводил в восторг.

Уже перед самым сном по комнатам стала ходить прислуга и напоминать всем о том, что император неделю назад решил дать небольшой закрытый приём в честь приезда французской делегации. Клэр даже обрадовалась предстоящему балу. За усердной учёбой она напрочь о нём позабыла.

Приём должен был состояться через два дня, но уже сегодня возбуждённые мысли не давали ей долгое время уснуть.

Поутру ей пришло известие о том, что все занятия на этот день отменены.

Шла интенсивная подготовка к встрече с французскими дипломатами. Прислуга повылазила из всех углов, чтобы в кратчайший срок наполировать статуи и зеркала, наполнить вазы в залах свежими цветами и очистить люстры и канделябры от застывшего воска.

Клэр слонялась по комнате на протяжении всего дня, занимая себя лишь репетицией завтрашнего разговора с гостями перед зеркалом и рисованием в блокноте. Что касается последнего, то ей на удивление очень понравилось делать это не чем иным, как пером и чернилами. Этот процесс не только пробуждал в ней творческий восторг, но и дарил умиротворение, которого девушка была лишена за стенами своей скромной обители. Запах жидких чернил, шелест плотной бумаги, нежность пера… Могли пройти часы, прежде чем она выходила из этого магического погружения.

Настал торжественный момент! Небольшое количество знати, самых громких фамилий столицы, съезжалось во дворец. Ещё в первой половине дня Клэр страшно ругалась на служанку, которая не подносила чёрное платье. Женщина оправдывалась тем, что император, предвидя желание Клэр появиться в этом наряде, заказал для неё новый.

– И где же оно? – усмирив гнев, спросила Клэр.

– Сашка уже несёт его, ваша милость. С минуты на минуту будет.

– Чудесно, – гордо отрезала она.

Через некоторое время платье действительно было доставлено. Клэр была удивлена и даже шокирована его фасоном и цветом. Тёмно-красное, воздушное, неприлично широко открывающее зону декольте, оно производило смешанные чувства. Горькое, неприятное осознание, что её готовят к «торгам», никак не выходило из головы.

С наступлением темноты к ней в покои постучал Франсуа.

– Bonsoir, mademoiselle [182].

– Bonsoir à vous, François [183].

– Je ne peux cacher mon admiration pendant longtemps. Dans cette robe, vous êtes adorable [184].