Ни одного оркестра в этот день не играло.

После похорон день перешёл на счёт. Счёт занял всё до вечера.

Сводки шли на «Петропавловск» со всей эскадры. Обратно расходились уже сведённые. Потери, повреждения, расход, пленные, призы. Дивизионная сводка уложилась в страницу. Я подписал её, как закрывают счётную книгу за длинный год. Всё сошлось.

Депеша в Петербург ушла в полдень через Артур. Короткая. Генеральное сражение выиграно. Неприятельский линейный флот перестал существовать. Командующий неприятельским флотом погиб в бою. Наши потери такие-то.

Артур отозвался к вечеру. Ответная депеша была служебная, с подтверждением приёма. Но телеграфист — наш, артурский, с той стороны провода — добавил от себя, вне всякой формы, одно слово без подписи: «Урааа». С тремя «а». Начальник связи, докладывая, извинился за нарушение порядка передачи.

Счёт эскадры за оба дня свели к вечеру. В такой не поверила бы ни одна довоенная игра на картах. Погибших — двести восемьдесят шесть. Из них сто восемьдесят три — «Ослябя». Раненых — под семьсот, считая поднятых с «Осляби». Кораблей потеряно два: броненосец и миноносец. Против этого стояла одна графа. Неприятельский линейный флот — уничтожен полностью. Оба сданных корабля уже шли в Артур с призовыми командами. На старом китайском броненосце, рассказывали, призовая партия нашла в кают-компании сервиз, накрытый к обеду, которого не случилось.

О Гаврилове ответили с госпитального к вечеру, на прямой запрос. Жив. Оперирован. Осколок вынут; судовой врач сохранил его и передаст владельцу при выписке, «по неоднократной настойчивой просьбе больного». Лёгкое задето, но дышит сам. Прогноз — «сдержанно благоприятный». Врачебная осторожность этой формулы могла бы напугать, если бы не приписка ниже, торопливая, чужим почерком с ошибками: просил передать что рулевые с осколком не тонут. Я прочёл это вслух на мостике. Боцман крякнул и отвернулся к штурвалу.

Со штабной почтой пришёл и листок мне лично — узкий, аккуратный, знакомым ровным почерком: «Для журнала военных действий прошу уточнить: время первого залпа Вашего соединения в ночь на 8-е; расход самодвижущихся мин по целям; момент отдачи Вами приказания резервной смене. С совершенным почтением, Ставров».

Штабная шлюпка стояла у трапа: гребцам велено было ждать ответа. Я сел за стол не раздеваясь. Хотелось закрыть бумагу и лечь.

Первый вопрос лёг сам: время первого залпа стояло в голове, как стоит таблица прилива, и тетрадь была не нужна. Второй лёг так же — расход по целям, мина за миной, по обеим сменам. Двое суток подряд я отвечал на всё, что мне подавали: на семафор, на запрос, на доклад, на голос в переговорной трубе. Рука за эти двое суток выучилась класть ответ в графу прежде, чем голова успевала дочитать графу до конца.

Третий вопрос она положила туда же. Тем же почерком, в ту же строку, не задержавшись ни на полсекунды.

Я промокнул, сложил, надписал и отдал вестовому. Слышно было, как он идёт по трапу, как его окликают у борта, как шлюпка отталкивается отпорным крюком от нашего железа и как вёсла берут первый гребок.

В журнале военных действий не бывает графы «момент, когда командир отдал резерв». Эта графа бывает в других бумагах.

Шлюпка была уже в кабельтове, гребцы налегали ровно, и мой лист лежал в ней у кого-то под курткой, от брызг. Я стоял у лееров и смотрел ей вслед, пока её не приняли под борт «Петропавловска».

Бравцев расписали по кораблям дивизиона — в штат, на убылые места. С «Бравым» ушло на дно всё их имущество, до последней иголки, и в тот же вечер по кубрикам «Сторожевого» прошла тихая перепись наоборот: кто что может отдать. Сапоги, бушлаты, бельё, табак, у кого-то нашлась запасная бескозырка — несли молча, не считаясь и не записывая.

В носовом кубрике под фонарём стояли на столе сапоги: рыжие, разношенные, с подбитыми задниками — вторая пара сторожевского комендора. Хозяин сидел напротив, положив руки на колени, и в сторону сапог не глядел.

Бравский взял их, повернул к свету, потрогал задники. Померил. Встал, прошёл до трапа и обратно, притопнул левым. Впору.

Он сел, стянул их и поставил рядом с собой. Потом отстегнул от пояса нож — короткий матросский нож на штерте, с обмоткой на рукояти, с лезвием, сточенным о точило до половины прежней ширины; этот нож был на нём в ту ночь и вышел с ним из воды. Бравский смотал штерт в кольцо, положил нож на стол и подвинул комендору — тем же движением и по той же доске, каким тот подвинул ему сапоги.

Комендор нож не взял. Он сказал что-то — я не разобрал что — и мотнул подбородком в сторону: убери. Бравский не убрал. Он не отвечал и не тянул нож назад, а просто сидел, положив на стол обе руки; и когда стало ясно, что сидеть он будет сколько надо, комендор нож взял и сунул в карман, не поглядев.

Бравский обулся и пошёл наверх, к своей вахте. В кубрике на это не обернулись — там как раз мерили бушлат, и бушлат был короток.

Я вышел, не мешая, и по дороге поставил себе галку: к утру дивизион будет одет. Дивизион собрался в одиннадцать вымпелов — по спискам полный; по памяти он теперь всегда будет одиннадцать и один.

Вечером я сел за ответ Вере. Первый лист испортил сразу: начал с «Милостивая государыня» — рука сама вывела казённое, как выводила трое суток донесения. Второй лист начал со «Здравствуйте» и остановился: за «здравствуйте» полагалось рассказывать, а рассказывать это письмом было нельзя — ни про чёрную воду, ни про крыло мостика, ни про сорок шесть досок. Я просидел над листом четверть часа и написал в итоге три слова, без обращения и подписи, как писала она: «Вернулся. Готовьте кольца». Заклеил, пока не передумал, и отдал в почтовый мешок — первый мирный мешок за много недель: почта уходила утром с транспортом, и на транспорт уже грузили не снаряды.

Мне нечего было считать. Полтора года — с самого попадания в этот мир и в это тело — впереди всегда лежало что-то, требующее расчёта: выход, срок, чужой ход, который надо упредить, — а теперь впереди не лежало ничего, и не было ни Того, ни его флота, ни того ближайшего часа, к которому надо успеть. Расписание, по которому я жил, кончилось вместе с войной на воде, и на месте расписания стояла просто ночь — тёплая, июньская, тёмная до поздней убывающей луны.

В вахтенном журнале за этот день будут стоять самые короткие записи за кампанию: «Штиль. Горизонт чист».

Я открыл тетрадь — по привычке, как открывают дверь в комнату, где всегда есть работа, — а работы там не было. Я подержал её открытой, послушал, как не тикает в голове привычный счёт, и закрыл, ничего не записав, — второй раз подряд, и на этот раз с лёгким сердцем.

Под обложкой лежала записка, отвечать на которую было уже не надо — ответ ушёл с почтовым мешком, — и я всё равно перечитал три строки карандашом, торопливые, без обращения, и убрал их обратно под таблицы: пусть едут домой вместе с тетрадью.

Где-то там, на зюйд-осте, за четыре сотни миль, эта же ночь стояла над Сасебо, над пустыми стенками, к которым не вернётся линия, и над домами, где ещё не знают, — а депеша уже шла.

Перед сном поднялся на мостик — без нужды, послушать тишину с воды, — и вахтенный начальник доложил: горизонт чист, в дозоре вторая смена, с «Петропавловска» принято циркулярное — флоту с рассветом идти к Эллиотам, командирам отрядов представить реляции о действиях вверенных соединений к понедельнику.

Реляции. Я посмотрел на тёмный горизонт, где никого больше не было, потом на чистое небо, где никого и не бывало. Про эти двое суток напишут в Петербурге, в Токио, в Лондоне — а среди пишущих есть один человек с ровным почерком, который видел всё.

До понедельника оставалось три дня; внизу, проходя мимо кают-компании, я услышал, как Огарёв вполголоса рассказывает свой мичманский случай — в пятый раз за год и снова с новым концом, и слушали его двое бравских, для которых он был впервые.