За завтраком в кают-компании все говорили вполголоса, как в лазарете, и никто этого не замечал за собой. Кок сварил какао для кают-компании, и вкус у него был довоенный: вкус вещи, которую пьют не спеша. Стармех доложил расход угля за двое суток и, доложив, остался сидеть — просто сидеть за столом, положив тяжёлые руки.

Флот приводил себя в порядок с яростью, которой не хватило бы никакому смотру: скатывали и скребли палубы, начищали задымлённую медь, зашивали брезент, белили обвесы.

На юте с утра работали трое. Сода, песок, драйки, вёдра забортной воды. Доски выходили из-под щётки светлые, чистого дерева, — а по светлому всё равно шло тёмное: глубоко, в самое дерево. Они прошли ют в четвёртый раз и начали в пятый.

Боцман стоял у ящика с песком.

— Не сходит, ваше высокоблагородие, — он не поднял глаз от ящика. — В доке перестелем.

— Будет, — сказал я. — Пусть идут к чаю.

Боцман повторил команду. Трое встали, вылили воду за борт, сложили щётки в ведро и ушли вниз.

Через час я прошёл ютом снова. На юте работали трое. Те же. Вода в ведре была свежая, песок насыпан заново, и шли они уже шестой раз.

Боцман стоял у ящика и смотрел на меня. Я прошёл мимо.

К полудню «Сторожевой» стоял чистый — только заплата на месте леерной стойки да ют напоминали, что первый день кампании был очень давно.

Море вокруг лежало плоское, летнее, пустое до самого горизонта — и на этом горизонте больше никого не надо было искать глазами.

Вахта Одинцова, всю войну состоявшая из чужого писка в трубке, опустела в одну ночь: эфир молчал так, что он трижды проверял собственную станцию — не сломалась ли. К полудню он попросился на приборку, к людям, и я отпустил.

До полудня я обошёл на катере весь дивизион, корабль за кораблём, — без поводов, просто чтобы люди увидели, что начальство держится на ногах, и чтобы я увидел то же про них.

«Блестящий» я услышал раньше, чем разглядел на нём людей. С полукабельтова над водой шло пение — вполголоса, не в лад: команда белила обвесы, и песня держала мах кисти. Слов было не разобрать.

Потом на «Блестящем» увидели катер. Вахтенный начальник подал команду. Полтакта ещё тянули задние, потом кончились и они. Кисти легли поперёк вёдер. Команда стала во фронт.

Дьякон встретил меня у среза и повёл по палубе. Обвесы были белы на две трети, медь горела, брезент зашит. Я спросил про краску и про уголь — по тем самым графам, которые сам читал утром в его сводке.

— Довольно, — сказал он про краску.

— По норме, — сказал он про уголь.

— Долго стоим? — спросил дьякон у трапа.

Я не знал. Циркуляра не было, а гадать при команде я не стал.

— Узнаю — скажу.

— Ага, — сказал дьякон и держал руку у козырька, пока катер не отвалил.

— К следующему, — сказал я старшине.

На кабельтове я обернулся. На «Блестящем» белили: кисти ходили ровно, ряд за рядом. Над водой не шло ничего.

На «Расторопном» сдавали и принимали корабль. Огарёв с новым командиром, бравским, стояли у среза юта над развёрнутой описью, ревизор читал, и шло это уже второй час. Бравский потребовал графы.

— Ваше высокоблагородие, по военному времени довольно расписки против итога, — сказал ревизор, придерживая лист от ветра. — Тут до вечера.

— Читайте всё.

Ревизор читал. Шлюпочный инвентарь — полный: вёсла запасные, крюки отпорные, анкерок, парусина. Такелаж запасный — по норме. Брезенты — шесть, из них два в починке. Койки — по списку команды и восемь сверх. Посуда кают-компании — по описи прежнего командира, за подписью. Бравский на каждую графу отвечал «принял» и сам ставил галку карандашом, не отдавая карандаша ревизору; карандаш он взял тут же со стола, чужой.

Он не пошёл смотреть ни шлюпки, ни брезенты, ни койки. Он стоял на солнце, боком к трапу, и слушал, как ему вслух перечисляют вещи, которые есть.

Дойдя до конца, ревизор перевернул лист.

— По вашему собственному имуществу отдельная графа. Сундук, книги — что вносить в судовую?

— Прочерк.

Ревизор поставил прочерк. Бравский расписался внизу и на обороте, где отметка о сдаче, и вернул карандаш на стол — туда же, откуда взял, и той же стороной.

Огарёв, передав вымпел, спустился со мной и всю дорогу до «Смелого» молчал. У места, где вчера снимали ослябцев, катерный старшина сбавил ход. Вода там была уже чистая, обычная.

В полукабельтове от нас, мористее, работала шлюпка — двое на вёслах, один на носу, с отпорным крюком. Они подгребли к чему-то тёмному, лежавшему в воде плашмя, и застопорили вёсла в двух саженях.

Носовой встал. Примерился крюком — и не тронул. Зашёл с другой руки, примерился ещё раз — и опять не тронул. Гребцы ждали, не оборачиваясь и не подавая советов; старшина нашего катера смотрел мимо них, на горизонт, и держал ход самым малым.

Носовой перевернул крюк и повёл его древком, плашмя, под воду — как заводят доску под груз. Развернул. Подтянул к борту. И только у самого борта тронул железом одежду, на спине, между лопаток, где ткань пошла складкой, — и придержал, пока гребцы брали руками.

Подняли в три приёма, через банку. Уложили вдоль, на дно. Носовой сел, положил крюк себе поперёк колен и до конца больше его из рук не выпустил.

У трапа Огарёв сказал: «Палубу перестелили».

Хоронили после полудня, всей эскадрой, каждый корабль — своих. Флот лёг в дрейф посреди пустого моря; машины смолкли, и на всех палубах разом стало слышно то, чего не слышали трое суток, — ветер в снастях.

На «Камчатке» это заняло два часа: там лежали умершие от ран за двое суток — и наши, и те из чужих, кого подняли живыми, но не довезли. Спасённые ослябцы стояли на её палубах своим строем — босые, в чужом обмундировании с чужих плеч, но строем; их старший офицер, с рукой в лубке, командовал «смирно» одними глазами. Имена читали вслух, по спискам, и чтение шло дольше самой службы: у каждого имени было отчество, и ни одно не сократили. Наших зашивали в парусину, груз к ногам; клали на оструганные доски, накрывали Андреевским флагом. Священник с «Петропавловска» служил на юте, и «Со святыми упокой» плыло над водой так, как умеет плыть только пение над штилем — далеко, ровно, во все стороны сразу.

Двоих смеловских — тех, что легли у борта при спасении ослябцев, — отпевали при нас: «Смелый» стоял у борта «Камчатки», и его команда выстроилась вдоль лееров, а мы, дивизион, застопорили машины в кабельтове и сняли фуражки разом. Доска коснулась планширя. Горнист сыграл напутственное — короткую, в четыре такта, фразу. Тело скользнуло из-под флага; флаг остался. Его тут же расправили — на следующего.

Караул дал три залпа. Эхо им не ответило, и залпы ушли в небо целиком, без сдачи.

Двоих смеловских звали Ковальчук и Сеничев — минный квартирмейстер и комендор, оба зимнего призыва, оба из-под Полтавы, земляки, призванные в один день и ушедшие в один. Их вещи — по сундучку на брата, письма, образок, начатый кисет — старший офицер «Смелого» описал при свидетелях и запечатал для отправки семьям. Опись вышла короткая.

Потом хоронили чужих. Их было много — тех, кого море отдало за ночь и утро; шлюпки ходили за ними с рассвета, по двое гребцов на вёслах и по одному на носу, с отпорным крюком, и с этим обходом никто не торопился. Гребцы, возвращаясь, не разговаривали и долго мыли руки за бортом, хотя вода была та же самая. Зашивали в ту же парусину, клали на те же доски — только флага не было: своего мы им положить не могли, а их флага у нас не нашлось бы и по совести. Священник постоял над ними молча — их молитв он не знал, а свою читать не стал, чтобы не солгать ни им, ни себе, — и просто перекрестил воду. Переводчик, из вольнонаёмных, откашлялся и прочёл по памяти несколько фраз — тихо, спотыкаясь; я не знаю, что это было — молитва, стихи или просто слова прощания. Доски поднимались одна за другой — сорок шесть раз. Мы стояли без фуражек и на этих. К концу у меня ныла шея от счёта, который вело тело, не спрашивая головы.