— Дела, — коротко ответил Лео: — как твой протез? Привыкаешь?

— Толку от него. — помрачнел отец: — никчемная деревяшка.

— Все же лучше, чем ничего. — Лео попытался приободрить отца, но тот только щекой дернул раздраженно. Плотник на верфи, всю жизнь с топором — он был мастером… но конечно же всегда работал правой рукой, той самой которой у него больше нет. Раньше он шутил что и однорукий плотник сможет на жизнь заработать… но у него не было как раз правой, рабочей руки. И сейчас он вынужден был обучаться своему же ремеслу с нуля — левая рука не слушалась, очевидные и простые движения не давались. Все равно как попробовать писать левой рукой — вроде пустяк, но не получается. Сколько времени уйдет чтобы научится красиво писать другой рукой? Столько же сколько учился писать основной в детстве. И сейчас отец был в положении начинающего подмастерья, да еще и с одной рукой.

— Ладно, — буркнул отец: — что там поесть?

— Сейчас. — засуетилась мать: — погоди…

На кухню ворвалась Мильна, маленький ураган в ночной рубашке — растрёпанная, босая, с расплетенными волосами. Щёки розовые от сна, глаза сонные, но уже любопытные.

— Лео! — она тут же повисла на его руке. — Ты куда?

— На рынок. Потом по делам.

— Возьми меня!

— Нет.

— Лео! — она надула губы, и Лео почти улыбнулся — Мильна все ещё умела дуться по-детски, непосредственно и живо, она не теряла энергии и веселья даже в дни осады: — Я хочу пирожков! С яблоками! Ты же купишь?

— Если останутся деньги.

— Лео, ну пожалуйста! — она потянула его за рукав. — Мы уже сто лет пирожков не ели!

Это была правда. Последний раз они покупали пирожки… до осады. Месяца три назад.

Лео вздохнул.

— Хорошо. Но только если ты пообещаешь помочь маме сегодня.

Мильна скривилась.

— Шить? Фууу, это так скучно!

— Мильна, — мать строго посмотрела на неё.

— Ладно, ладно, буду помогать, — Мильна закатила глаза, но тут же просияла. — А пирожков хочу два!

— Посмотрим, — Лео высвободил руку, потрепал её по голове.

Мильна побежала к матери, заглянула в миску с кашей.

— А что это? — она наморщила нос. — Такая жидкая…

— Ешь, — коротко сказала мать.

Мильна неуверенно взяла ложку, зачерпнула. Попробовала. Поморщилась, но промолчала.

Лео отвернулся, чтобы не видеть её лица.

Он накинул плащ — свой старый, ещё студенческий, потёртый на локтях, с рваным краем, который мать обещала зашить, но всё не доходили руки. Подпоясался — кошель с монетами тяжело оттягивал пояс. Восемь серебряных. Надо растянуть их надолго.

— Я вернусь к обеду, — сказал он, открывая дверь.

Холодный воздух ворвался в дом, и пламя в очаге дрогнуло.

— Лео, — окликнула мать.

Он обернулся.

Она смотрела на него с порога кухни — маленькая, сутулая, в старом платье, которое когда-то было синим, а теперь выцвело до блеклого серого. Руки, красные от работы, сжимали край фартука.

— Береги себя, — сказала она тихо.

Лео кивнул.

— Всегда, мам.

Он вышел, притворив за собой дверь. Постоял на пороге, глядя на серое небо. Потом вздохнул и вернулся.

— Ма! — позвал он с порога: — меня к себе магистр Элеонора Шварц пригласила. Обещала, что оплатит учебу в Академии.

— Что⁈ Но… это же прекрасные новости, сынок! — всплеснула руками матушка, ее лицо будто осветилось изнутри: — это же такие прекрасные новости! Что же… как же… ты спроси у нее ее мерки, я ей капор сошью! Или… юбку с оборками! Богатые такое любят, оборок побольше и кружев! Ты спроси, что ей нравится… радость-то какая! — она прижала руки к груди: — сыночка!

— Так что не надо переживать, мам! — улыбнулся он: — видишь, все наладится.

— Теперь-то точно наладится, слава Пресвятой Триаде, а то я уж думала совсем нас бог покинул… — матушку поспешно осенила себя тройным касанием: — снова учиться будешь, в люди выйдешь… глядишь и получится… радость-то какая! — она поспешила обнять Лео и измазала его слезами радости: — как я благодарна дейне Шварц! Может ей платок вышить? Я и по шелку могу вышить!

— Ну мам! Все, я пошел… — Лео отстраняется, бросает взгляд на отца. На лице у него написано легкое удивление. Он потирает подбородок левой рукой, раздумывает мгновение, затем кивает.

— Ну, ежели сама магистр… — говорит отец: — ежели сама дейна Элеонора… это же она лед на реке взломала, когда Арнульфовские прихвостни пытались реку форсировать. Уважаемая дейна, чего сказать… да и магикус она отменный. Оплата за Академию… подумать только. Я вот только поправлюсь и ей могу шкап собрать. Или там стол сделать… стулья. Да хоть шкатулку… — лицо отца мрачнеет: — если смогу конечно…

— Да ты не переживай, дорогой, я ей капор сошью. Теплый. Как раз зима на дворе… — мама еще говорит, но Лео уже не слушает. Он еще раз кивает и уходит, пообещав что скоро будет и обязательно спросит магистра Элеонору какие платки она любит и нужен ли ей теплый капор на зиму. И хотя он сделал недовольное лицо, внутри у него было тепло. Хоть матушка порадовалась, подумал он, шагая по улице.

Было уже холодно. Серое небо нависало низко, грозя снегом. Ветер гулял меж домов, поднимая пыль и прошлогодние листья. Лео поднял воротник плаща, сунул руки в карманы. Улица просыпалась медленно. Кое-где в окнах теплился свет свечей — люди готовились к новому дню. Из соседнего дома вышел старик-сапожник, кряхтя и ругаясь на холод. Дальше, у колодца, две женщины набирали воду, перекидываясь новостями.

Лео свернул с главной улицы в переулок, ведущий к рыночной площади. Здесь было тише — лишь изредка проходили торговцы с тележками, скрипели колёса по мокрым камням мостовой.

«Три Башни» стояли на углу, там, где переулок выходил на небольшую площадь перед старым складом. Здание было массивным, двухэтажным, из потемневшего от времени дерева и камня. Нижний этаж — каменный, крепкий, с узкими окнами, забранными железными решётками. Верхний — деревянный, с широкими ставнями, сейчас закрытыми. Крыша — черепичная, кое-где залатанная новыми кусками после осады, когда ядро пробило угол и едва не развалило половину чердака.

Вывеска над дверью — кованая, тяжёлая, с изображением трёх башен (отсюда и название). Краска облупилась, железо почернело от дождей, но вывеска всё ещё держалась крепко. Под ней — ещё одна табличка, деревянная, с выжженными словами: 'Еда. Постой. Эль с утра до полуночи.

Дверь — массивная, дубовая, потёртая от тысяч рук. Железная ручка холодная, влажная от утреннего тумана. Рядом с дверью, на каменной стене, прибита ещё одна доска — расписание цен:

Перед входом — два широких окна, сквозь мутные стёкла видны силуэты людей внутри, тёплый свет свечей и очага. Под окнами — каменные скамьи, где в тёплую погоду сидят посетители. Сейчас скамьи пусты, мокрые от ночного дождя.

Рядом с дверью, у стены, сложены дрова под навесом — аккуратная поленница, пахнущая сыростью и смолой. Чуть дальше — бочки с водой, прикрытые крышками. У угла здания — желоб для стока, оттуда тянет кислым и пивом.

Лео толкнул дверь. Она поддалась с тихим скрипом петель.

Тепло ударило в лицо — густое, влажное, пропитанное запахами жареного мяса, пива, дыма и пота. Лео прикрыл дверь за собой, стряхнул влагу с плаща.

Зал был большой — потолки высокие, с почерневшими от копоти балками. Вдоль балок висели связки лука, чеснока, сушёных трав — запас на зиму. В углу, под потолком, — старый щит с гербом Вардосы — три черные башни на красном фоне.

Справа от входа — длинная стойка из тёмного дерева, потёртого до блеска. За стойкой — полки с кружками, бутылками, бочонками. Выше — ещё одна полка с глиняными кувшинами, мисками, ложками. За стойкой стоял старый Клаус — грузный, с седой бородой, в кожаном фартуке, вытирал кружку белой тряпкой.

Слева — очаг. Огромный, каменный, с железной решёткой, на которой висел котёл. Пламя гудело, облизывая закопчённые стенки котла. Рядом с очагом — стопка дров, кочерга, совок для золы. Над очагом, на каменной полке, — медные кастрюли, сковороды, половники.