Бертольд рядом рассказывал в десятый раз про свою службу в рядах «Серебряных Копий», конечно же безбожно привирал, с каждым разом — все больше и больше.

— … и я ему, значит, как дам древком по рёбрам — он согнулся, а я ему коленом в морду — хрясь! — поднимаю голову — Святая Триада, а на нас тяжелая конница герцога во весь опор несется, аж земля трясется и…

— Бертольд, — сказал Ларс, не открывая глаз. — Заткнись.

— Да я только начал! Потом…

— Заткнись. Мы эту историю слышали. Все слышали. Даже глухой нищий у причала её уже слышал.

Бертольд обиженно засопел, но замолчал. Потянулся к кружке, отхлебнул. Пиво было хорошее — густое, с горчинкой, холодное. За окном темнело, фонарщик прошёл мимо окон таверны с шестом, зажигая масляные лампы на столбах. Вечер как вечер.

Ганс сидел напротив, ковырял ложкой рагу. Мальчишка совсем — девятнадцать, пушок на щеках, уши торчат. Месяц как взяли его писарем, и он всё ещё вздрагивал, когда кто-то повышал голос. Хороший почерк, считает быстро, но солдата из него не выйдет. Впрочем, солдаты Ларсу не нужны — ему нужен кто-то, кто будет записывать имена в тетрадку и не путать даты.

— Завтра, — сказал Ларс, — последняя партия с утренним приливом. «Святая Агнесса», капитан Дирк. Двадцать три человека, включая того доходягу, которого мы вчера подобрали у рынка.

— Который нам стол заблевал, скотина такая? — уточнил Бертольд.

— Он самый. К утру протрезвеет, а не протрезвеет — его проблемы. Талер он взял.

— Взял, — подтвердил Ганс, не поднимая глаз от рагу. — Я записал. Мартин, сын бочара, улица Трёх Якорей. Взял королевский талер.

— Молодец.

Дверь открылась — Ларс покосился по привычке. Вошла девушка. Молодая, в тёмном плаще с капюшоном. Остановилась у порога, огляделась. Потом направилась к их столу.

Бертольд заметил ее, подобрался, расплылся в улыбке. Рыжая борода топорщилась, шрам на щеке белел в свете свечей.

— О, — сказал он. — Смотри, какая птичка.

Девушка остановилась у их стола. Откинула капюшон.

Ларс моргнул.

Волосы у неё были белые. Не седые — белые, как снег, как молоко, как лунный свет. Лицо молодое, гладкое, красивое — из тех лиц, которые рисуют на иконах. Глаза светлые, почти прозрачные. Смотрит спокойно, без улыбки.

— Добрый вечер, — сказала она. Голос тихий, ровный. — Вы вербовщики короля Арнульфа?

Бертольд расплылся ещё шире.

— Для тебя, красавица — кто угодно. Садись, выпей с нами. Пиво тут хорошее, хозяйка не разбавляет.

— Я не пью.

— Тогда поешь. Рагу свежее, только из печи.

— Благодарю. Я ищу человека.

Ларс выпрямился. Что-то было не так с этой девушкой. Что-то в голосе, в глазах, в том, как она держала руки. Слишком расслаблено. Даже хорошие бойцы немного подбираются, заходя в незнакомое помещение, где много людей, они сперва оценивают окружающих, скользят взглядом, выверяя каждого… а эта — ни секунды не колебалась, такое ощущение как будто она у себя дома.

Он огляделся по сторонам. Увидел, как группка в углу, весь вечер выкрикивающая непристойности и гогочущая в голос — подобралась и старательно не смотрела в их сторону, видимо, чтобы не встретиться взглядом со странной девушкой. Его взгляд зацепился за татуировки змеиной чешуи на предплечьях.

— Какого человека, уважаемая дейна? — спросил он, вставая и наклонив голову. Если даже ублюдки из портовой банды голос понижают и переглядываются, когда эта девица в кабак входит… нужно вести себя уважительно. Он не знает кто она такая, но такое поведение мелкой портовой шпаны обо многом говорит знающему человеку. Нельзя с ней ссориться. Этот Бертольд, идиота кусок, ничего не понимает… нужно ему на ногу наступить, чтобы вел себя приличнее.

— Темноволосый, среднего роста, шрам на губе. Глаза серые. Его зовут Леонард Штилл. — сказала девушка.

— Не знаю такого, — сказал Ларс, пытаясь припомнить.

— Возможно, он назвался другим именем. В тот день рейд Инквизиции в «Королевской Жабе» был. Вы там работали в тот самый день. Там он и взял королевский талер. Тогда же и там же арестовали девушку-ашкенку, которая призналась, что практикует запретное искусство.

— Благородная дейна, — Ларс выпрямился, встретившись с незнакомкой взглядом. — Мы через наши руки пропускаем сотни людей. Имена, лица — всё сливается. Мы уже и не помним. В «Королевской Жабе» мы уже месяца два как не работаем.

Она посмотрела на него. Взгляд ровный, спокойный. Как будто смотрит сквозь него.

— Сколько будет стоить такая информация?

Бертольд хохотнул. Идиот, подумал Ларс, только не…

— О, деловой разговор! Люблю деловых женщин. Значит так, красавица, информация — товар дорогой. За просто так мы тут не…

— Мой коллега хочет сказать, что мы не помним. — прерывает его Ларс: — если вспомним, то обязательно расскажем вам. Это конечно же запрещено законом… раскрывать личные данные рекрутов, но… — он бросает быстрый взгляд в тот угол, где притихла портовая шпана. — Но вам эти сведения не будут стоить ровным счетом ничего….

— Разве что чуточку, — Бертольд подался вперёд, ухмыляясь, — договоримся по-другому? Ты девка симпатичная, мы мужики одинокие…

— Бертольд, — оборвал Ларс. — Заткнись.

Девушка смотрела на Бертольда. Лицо не изменилось, глаза не дрогнули. Просто смотрела — как смотрят на таракана на стене.

— Понятно, — сказала она. — Благодарю за уделённое время.

— Благородная дейна, мы не хотели вас обидеть и… — начал было Ларс, но девушка уже накинула капюшон и вышла вон. Он посмотрел ей вслед, испытывая острое желание дать Бертольду подзатыльник. Но скотина Бертольд такой здоровый, что и ответить может. Ларс вздохнул и уселся на свое место.

— Ты смотри, какая недотрога. — сказал Бертольд и повернулся к нему: — а ты чего с ней развел дипломатию, старый? Видно же, что девочка-конфетка, видал какая задница? Когда она выходила, плащ откинулся и…

— Идиота кусок. — пробормотал Ларс: — ты что, совсем ничего не видишь?

— Я-то как раз вижу… — прищуривается Бертольд: — все вижу. Например, вижу, что сиськи у нее торчком, старый ты пень, не отвисли до пупа как у старой шлюхи, которые себе в корсет вату пихают, а самые настоящие, крепкие и упругие девичьи сиськи. И задница крепкая. Такая и сверху хороша и снизу, да еще и сама пришла! Надо бы вспомнить кто в тот день был у нас… глядишь с ней сладится что… я бы за такую и сам доплатил.

— В «Королевской Жабе» в тот день… — Ганс перелистнул несколько страниц в своей книге: — вот… Некий Альвизе Конте. Еще Вильгельм Аустиц и Джованни Стуборн. Это если с фамилиями. А то еще трое — Лесли с Третьей улицы по прозвищу «Рыбий глаз» и двое которые из тюрьмы магистрата на войну пошли, братья Груберы. Фриц и Ханс.

— Значит кто-то из этих… — кивает Бертольд, — жаль, что красотка адреса не оставила, а то я бы ей визит нанес. Эй! — он повышает голос и стучит кружкой о стол: — кто-нибудь знает эту девку что только что тут была? Кто такая и где живет?

— Ты чего? — удивляются за соседним столиком: — это ж «Ослепительная Беатриче» была! Сестра Лоренцо!

— О! Народ ее знает! — радуется Бертольд и поворачивается к соседнему столику: — угощаю элем, если расскажете кто такая и где найти ее можно…

— Чего? — за соседним столиком переглядываются. Потом один из сидящих там, рыжий портовый грузчик с крепкими мозолями на широких как лопата ладонях — покачал головой.

— Не, — говорит он: — ступай-ка ты в задницу с такими предложениями. Если «Ослепительной Беатриче» ты понадобишься, то она сама тебя найдет. И…

— Эй! — к ним подходят двое, один худощавый и бледный до болезненности и второй — широкий и кряжистый. У обоих на предплечьях вытатуирована змеиная чешуя.

— Слышь, ты, вербовщик. — говорит худощавый: — тебе чего от Гримани надо?

— … — Бертольд оглядывается через плечо. Ларс качает головой. Ганс делает большие и испуганные глаза. За столиком, где сидела портовая шпана — напряженное молчание, они начали вставать, в руках появляются короткие кривые клинки, наверняка смазанные ядом — отвратительная особенность банды «Змеев».