Лео посмотрел на него: — А ты бывалый лис, Мартен. От чего бежишь? Или — от кого?

Мартен помолчал, глядя в свою миску, хмыкнул, повернулся к нему.

— Ну так и я не спрашиваю какого черта ты в армию поперся, Виконт. Ежу понятно, что у тебя на гражданке все схвачено было, ты не этот… — он кивнул на Никко, который давился своей похлебкой рядышком: — это ему деваться некуда было. Но я не спрашиваю. Хотя по тебе вижу, что ты умеешь больше, чем показываешь…

Лео не ответил.

— Умный, — кивнул Мартен. — Здесь это редкость. Большинство либо пытаются выслужиться, либо бунтуют. И тех, и других ломают первыми. В армии не нужны умники или бунтари.

— А потом?

— А потом, если выживешь, — становишься солдатом. Настоящим. Таким, который слышит команду и выполняет, не думая. Таким, который держит строй, даже когда на него прёт конница. — Мартен допил похлёбку и встал. — Арнульф знает, что делает. Его пехота бьёт рыцарей. Не потому, что сильнее — потому что не бежит. Пока тяжелая пехота с пиками держит строй — она непобедима.

Дни слились в одну бесконечную серую ленту.

Подъём до рассвета. Строй. Команды. Палки. Похлёбка. Снова строй. Команды. Палки. Отбой.

И снова. И снова.

На второй день их погнали на плац — огромную утоптанную площадку, где одновременно муштровали сотни людей. Барабаны задавали ритм, и сотни ног били в землю одновременно, поднимая тучи пыли. Левой. Левой. Левой-правой-левой.

Никко споткнулся на третьем часу. Упал лицом в грязь, и капрал Вейс бил его палкой, пока тот не поднялся. Встал. Пошёл дальше. Лицо серое, глаза пустые — но шёл.

На третий день выдали снаряжение. Не оружие, они пока не заслужили оружия, потому что по словам капрала они все тут — черви, а у червей нет права носить оружие. Пока — стёганые поддоспешники, провонявшие потом предыдущих владельцев. Шлемы — простые железные каски, мятые, ржавые. Деревянные учебные щиты, тяжёлые, неудобные. И палки вместо копий — длинные, в полтора человеческих роста.

— Это ваше оружие! — орал Вейс. — Это ваша жизнь! Уроните — десять плетей! Сломаете — двадцать! Потеряете — повесим!

Они учились держать строй со щитами. Стена щитов — первый ряд, второй, третий. Палки-копья торчат поверх голов, как иглы ежа. Шаг вперёд — все вместе. Шаг назад — все вместе. Кто выбился — получил палкой.

Лео держал щит, чувствуя, как немеет рука. Сосед слева — какой-то парень из рыбаков, имени он не запомнил — дышал тяжело, хрипло. Сосед справа — Мартен, спокойный, как скала. Его щит не дрожал.

— Сомкнуть строй!

Щиты ударились друг о друга. Плечо к плечу. Так тесно, что не повернуться.

— Копья — к бою!

Палки опустились, нацелились вперёд. Лес деревянных остриёв.

— Раз-раз шаг! Коровы! Скорость — раз! Значит медленно, черви! Второй раз — сколько шагов сделать, идиоты! Ты, во второй шеренге, как там тебя⁈ Адамичек⁈ Будешь отныне дерьмо! Два-два шаг! Адамичек, твою мать! Пять плетей! Будешь Двойное Дерьмо! — гремел над плацом голос капрала.

Строй двинулся. Медленно, тяжело, как единое существо. Не сорок человек — одно тело с сорока ногами.

— Два-два шаг! — рычит капрал и два помощника с палками ходят вокруг строя, выискивая тех, кто медленно шагнул вперед, кто наоборот — поторопился, кто опустил щит и вознаграждают таких короткими тычками.

— Вперед, черви! Клич!

— Барра! — вразнобой отзываются новобранцы, наваливаясь на древки.

— Да моя девчонка кричит громче, вы страхолюдины! Ваши мамаши согрешили с гиббонами и орангутангами, иначе откуда у меня в роте столько ублюдков⁈ Еще раз!

— БАРРА!

— Громче, мать вашу!

— БАРРА!

— Назад! Три-три шаг! Три-три шаг! Эй там, выволоките эту обезьяну из строя и всыпьте десять плетей! — муштра продолжалась.

На четвёртый день трое не встали на подъём. Лихорадка. Их унесли в лазарет, и Лео вспомнил слова Мартена: «Оттуда выносят чаще, чем выводят».

Никко держался. Еле-еле, на одном упрямстве — но держался. Лео видел, как он стискивает зубы, как побелели костяшки на рукояти щита. Слабый. Но не сломался. Может еще будет толк. В таких вот ситуациях человек либо ломается, либо становится сильнее. Как он сам в свое время. А пока Никко было тяжело.

Лео же было… хорошо. Нет, он уставал вместе со всеми, он терпел побои и унижения, падал в пыль и стаптывал себе ноги, но все это отвлекало его от мыслей, от странной боли в груди. Боль была хорошей, правильной. Это была привычная боль. Не та тоска, которая возникала в груди, когда перед его внутренним взором всплывали картинки из прошлого. Яростное веселье Беатриче, когда та вступала в бой, яркая, светлая улыбка Алисии, когда та благодарила его за найденную в библиотеке книгу, полный энтузиазма взгляд магистра Элеоноры Шварц когда ту охватывал исследовательский пыл… полная превосходства ухмылочка Альвизе Конте, урожденного де Маркетти. Лица отца, матери и Мильды, непоседливой младшей сестренки.

Но чаще всего перед ним вставало лицо той, кто заменила Беатриче… ее лицо в тот момент, когда она поняла, что он — ударил ее в спину. Зачем — спросила она перед тем как умереть. И привычная, обычная боль была хороша — она позволяла не отвечать на этот вопрос самому себе.

На пятый день пришёл гауптман.

Они стояли в строю — уже почти ровном, почти правильном — когда на краю плаца появилась группа офицеров. Впереди шёл человек лет сорока пяти, невысокий, широкоплечий, с лицом, будто вырубленным из тёмного дерева. Седина на висках, шрам через левую бровь, глаза — как два куска серого железа.

Капрал Вейс вытянулся так, что казалось — позвоночник сейчас хрустнет.

— Рота, смирно! Равнение на середину!

Гауптман шёл вдоль строя медленно, разглядывая лица. Не как Дитрих — тот искал что-то конкретное. Этот просто смотрел. Оценивал. Взвешивал.

Он остановился напротив Никко. Тот дрожал, но стоял прямо, глядя перед собой.

— Имя.

— Н-никко Вальден, герр гауптман.

— Откуда.

— Из… из Бергена, герр гауптман. Рыбак.

Гауптман смотрел на него долго. Потом кивнул — едва заметно — и пошёл дальше.

Остановился напротив Лео.

— Имя.

— Альвизе Конте, герр гауптман.

— Тот самый виконт?

— Так точно, герр гауптман.

Пауза. Серые глаза буравили его, как два сверла.

— Дитрих говорит, ты много умеешь. Говорит, в егеря просился.

— Так точно.

— Сначала станешь солдатом. Как все.

— Так точно, герр гауптман.

Гауптман чуть наклонил голову. Что-то мелькнуло в его глазах — не одобрение, не интерес. Просто… отметка. Запомнил.

— Фон Розенберг, — сказал он негромко. — Экхард фон Розенберг. Запомни это имя, виконт. Я командую четвёртой ротой. Моя рота не бежит. Моя рота не сдаётся. Моя рота побеждает или умирает. — Он помолчал. — Ты понял?

— Так точно, герр гауптман.

Фон Розенберг кивнул и пошёл дальше.

Вечером, в бараке, Лудо вынырнул из темноты, как крыса из норы. Он где-то раздобыл кусок сыра — настоящего сыра, не той бурды, которой их кормили — и теперь жевал его с видом победителя.

— Фон Розенберг, — сказал он, усаживаясь рядом с Лео. — Знаешь, кто это?

— Гауптман. Командир роты.

— Это да. Но знаешь, откуда он взялся? — Лудо понизил голос. — Двадцать лет назад он был таким же, как мы. Рекрут. Никто. Крестьянский сын из какой-то дыры. А теперь — гауптман. «Фон» ему сам Арнульф пожаловал, за битву при Кровавом Броде.

— И что там было?

— А то, что его рота держала мост три часа против тысячи рыцарей. Три часа, понимаешь? Когда всё кончилось, из двухсот человек осталось сорок. Но мост они удержали. — Лудо откусил ещё сыра. — Арнульф сам приехал, пожал ему руку, дал дворянство. При всей армии.

Лео молчал, глядя в темноту. Крестьянский сын. Стал дворянином. В войске Арнульфа можно быстро сделать карьеру — это так. Но это только потому, что в этой войске быстро появляются новые вакансии. Потому что те, кто занимает посты — неожиданно быстро умирают. В действующем войске всегда есть потребность в людях.