— Ты хочешь сказать, что это плохой товар? — наконец понял смысл послания Бертран.

Мушкила прукнул. Бертран помрачнел и вымолвил на своём корявом латинском:

— «Каждая женщина выпросит у соседки своей и у живущей в доме её вещей серебряных и вещей золотых, и одежд, и вы нарядите ими и сыновей ваших, и дочерей ваших, и оберёте египтян». (40).

Бертран решительно встал и двинулся на выход со двора на улицу. Мушкила увязался за ним. Бертран зашёл в квартал к евреям, а жеребцу пришлось остаться за воротами. Через непродолжительное время поднялся шум и гвалт, в результате которого плюющегося Бертрана выпихнули за ворота, а вслед ему вышли крепкие парни с дубинками, намеревающихся проучить строптивого покупателя. Дорогу им заступил Мушкила, но это не произвело должного впечатление. Один из молодцев обошёл коня и замахнулся на Бертрана. Ударить Бертрана у него не получилось, потому что Мушкила несильно пихнул его передней левой в область таза. Несильно, чтобы не сломать кости, но достаточно, чтобы сбить двуного с ног. Двое других вышибал возмутились, и жеребцу прилетело толстой палкой по спине. На этом миролюбивый настрой Мушкилы сказал: ' Я пошёл, дальше сам', и молодцам прилетело дуплетом от задних копыт.

— Ырхгм! — скомандовал жеребец Бертрану, и подрастерявший к этому моменту боевой пыл Бертран тут же подчинился, трусцой удаляясь прочь от еврейского квартала.

— Плохо, что ты их прибил! Теперь могут быть неприятности! — не оборачиваясь, бросил Бертран. — Надо уходить.

Бертран завернул к воротам квартала, в котором они остановились. Оставлять приобретённое благодаря васкам имущество, Бертрану не хотелось, а собираться было недолго — устроить вьючное седло с привязанным вьюком и вперёд… Или вбок… Неважно. Прочь из города!

Бертран с Мушкилой споро покинули ставшей негостеприимной Наверрерию, но далеко уходить не стали, справедливо решив, что если за ними будет погоня, то лучше укрыться в соседнем городке. Вряд ли евреи смогут свободно разгуливать в соседнем Сан-Сернин — жители городков друг друга хорошо знали и терпеть не могли.

— Прости меня Господи, ибо грешен! — шептал Бертран, изображающий ведущего на поводу коня, хотя повода не было в помине. Мушкила не соглашался даже в целях маскировки. Прошептав «Отче наш», Бертран уже обратился к Мушкиле:

— Стыдно мне, брат Мушкила! Оплошал я! Тот иудей сказал, что другого шатби не возит. Им для записей достаточно, а хороший шатби у них не берёт никто. Хороший шатби покупают только монастыри, а они у евреев не покупают. Лукавый демон! Сразу не сказал!

Немного успокоившись, Бертран продолжил:

— Ещё раз убеждаюсь, что деньги — изобретение Дьявола! А деньги, полученные нечестивым путём, преумножают беды. Наваждение какое-то! Ведь пошёл же ругаться с обманувшим меня купцом! Гнев обуял меня словно колдовство! Изыди, нечистый!

Мушкила пофыркал. Его эта ситуация позабавила.

— И ничего смешного в этом нет! — верно истолковав фырканье коня, возмутился Бертран. — Впрочем, скоро эта скверна закончится. Осталось немного, а полюбившиеся мне васки закончились. По эту сторону Пиренеев к паломникам относятся, как к овцам!

— Угхм?

— Стригут, брат Мушкила, стригут, только не шерсть, а золото и серебро!

Бертран пощупал спрятанные в поясе оставшиеся монеты, вздохнул и поделился с Мушкилой опытом выживания:

— Припасы лучше покупать за городом, в городе будет втридорога. Ночевать не будем, во второй половине дня выйдем из города. Если нас ищут, то уже выехали в вдогонку по дорогам и к тому времени должны будут вернуться. Нам, главное, навстречу не попасться. Отсюда до Логроньо два дня пути, если не задерживаться, но к ночи в незнакомое место лучше не приходить — переночуем две ночи в дороге. Хозяин дома сказывал, что здесь монастыри встречаются по пути. Дойдём до Логроньо — там река Эбро, большая и не холодная, искупаешься. Ты же это любишь, да?

Сан-Сернин — город небольшой, сильно меньше Наваррерии За стенами Сан-Сернина временами стихийно организовывался рынок, на котором продавали скот и птицу. Рынок привлекает покупателей, а значит, привлекает и прочих торговцев. Когда Бертран с Мушкилой вышли за стены города, рынок уже выдохся, оставались только те торговцы, которые не успели распродать весь свой товар, и надеялись на запоздавших покупателей.

— О, уважаемый, какой прекрасный конь! — к Бертрану прицепился один из торговцев, торгующих живностью.

«Работорговец!» — презрительно подумал Мушкила, оценивающе глядя на низенького двуногого, словно примеряясь, в какое место того пнуть.

— Он хромой, — сразу отрезал Бертран.

— Это я вижу, но какая стать! Продаёшь?

— Нет! — чего-то испугался Бертран.

— Двадцать дирхемов! — не отставал торговец. В Памплоне деньги из Аль Андалус ходили наравне с прочими. Монеты местных королей чеканились такие же, с тем же содержанием серебра и даже с надписями на арабском (41).

«Меньше двух золотых!» — возмутился Мушкила, и только он определился с местом нанесения удара, как Бертран неожиданно выдал:

— Четыре золотых!

— Ках! — подавился торговец. — Он же калека! Откуда такая цена!

— Калека, — согласился Бертран, сам от себя не ожидавший такого ответа. — Но он молод, статен и силён! Это боевой конь! А ещё он красив!

«Ага! Как меретрикс!» (42) — возмущался Мушкила, но всё ещё сдерживал удар. Сам же научил этого проходимца! Жеребец неодобрительно скосил глаз на Бертрана.

Бертран смекнул, для чего жеребец приглянулся торговцу. Раньше ему в голову не приходило, что Мушкила даже хромой может представлять ценность, как производитель.

— Двадцать четыре дирхама! Последняя цена! — после короткого раздумья предложил торговец.

Бертран, повертев головой, двинулся дальше:

— Пойдём, Мушкила!

Мушкила, выпятив нижнюю губу, храпнул на торговца и зашагал вслед.

— Погоди! — не выдержал торговец.

Последующая яростная торговля ещё дважды прерывалась попытками Бертрана уйти. В итоге Бертран дожал торговца на трёх золотых — тридцати шести дирхемах (43). Золота тот не имел и расплачивался серебром, что Бертрана очень даже устраивало.

Бертран приобнял коня на прощание, но на самом деле, чтобы шепнуть:

— У моста через Эбро в Логроньо. Дай мне два дня.

Бертран снял вьюк, достал из него уздечку с поводом и попытался накинуть на жеребца, но тот не давался.

— Не вредничай, — попросил Бертран и Мушкила сдался.

— Не вздумай его бить или обижать словом. Он всё понимает и может убить. Это боевой конь, — предупредил Бертран торговца.

— Не беспокойся, — улыбался торговец, принимая повод, — ему у меня будет хорошо. У меня лучшие кобылки в округе.

У торговца лошадьми Мушкила задержался на день больше оговорённого с Бертраном. Опыт отлавливания сетями и сидения на цепи у жеребца уже был, и повторять его он не рвался, справедливо опасаясь, что торговец лошадьми умеет обращаться с непокорными животными. Потому Мушкила изображал недоверчивость, но не буйствовал. К тому же у торговца имелся приличный табун кобылок, низкорослых, но то не проблема жеребца. Мушкила отдался воле инстинктов — организм жеребца потребовал, и Бертрана следовало проучить. Исчезновения монаха-еретика Мушкила больше не опасался. Он уже уяснил, что Бертран при всех его странностях весьма непутёвый двуногий, и без помощи Мушкилы ему не справиться.

Но и Бертран, похоже, понимал, почему жеребец прикипел к нему, проявляя интерес к Евангелию. Бертран считал, что возрождённая душа ищет спасения, оттого жаждет постичь смысл, заложенный в Писании. Отказать в этом Бертран не мог и не хотел. Наоборот, охотно обсуждал текст Евангелия с Мушкилой, если их общение можно было назвать обсуждением. Еретик был идеальным кандидатом, отвергающим догмы католической веры, ищущим свои ответы на прежние вопросы и не относящийся предосудительно к разумной лошади. Он и сам первоначально отнёс Мушкилу к адскому племени, чего уж говорить о простых католиках и тем более католических священниках. Оба нуждались друг в друге. Разве что не до конца это понимали.