Мушкила был слаб и больше лежал, чем стоял, что для лошади не характерно. И даже Генца не мог сказать из-за чего. То ли отравление и последующая скачка повлияли, то ли рваная рана от волчьих зубов на ноге сказалась.

Единственным, кто мог посочувствовать Бертрану, оказался сам Мушкила. В погоне за «своим китабом» он и сам был готов на многое. Выбрав момент, когда Санча отдыхала, а самому коню было скучно, он принёс книгу Бертрану.

У Бертрана затряслись руки. Видимо, он решил, что Мушкила возвращает ему книгу, но ситуацию прояснила Санча, внимательно следившая за больным Мушкилой и его перемещениями:

— Его милость хочет, чтобы ты почитал.

— А, конечно, — Бертран подхватил книгу, скрыв проявление разочарования.

Произношение Бертрана было ужасным, что вызывало раздражённый гул «камней» Мушкилы. Впрочем, удивляться тут нечему: нельзя сравнивать уровень учителей бывшего монаха и комтессы (11). Зато род занятий в качестве переписчика и личные наработки над переводом Евангелия делали из Бертрана отличного переводчика. Васки снова подтянулись послушать, кроме Кепы. Кепа предпочёл охоту духовной пище, а Генцу Зумар выгнал сторожить на улицу. Впрочем, тот сначала занял пост у дверей, а потом перебрался на крышу. На крыше Генца мог следить за окрестностями и слушать разговор через прореху в кровле.

Обсуждение Евангелия вернулось к прежнему вопросу богатства.

— А если богатство само пришло в руки? — спросил Икац.

— Это как само? — удивился Бертран.

— Э-э, — затруднился с примером Икац.

— По наследству, — тихо вставил Зумар.

— А какая разница? — также притворно продолжал удивляться Бертран. — Ты будешь служить своему богатству, гневаться, гневить других, желать пожрать чужое добро, родственники твои будут желать пожрать твоё. Будешь грешить, охраняя своё имущество, вместо спасения души!

— И что же? Отказаться от наследства? — Икац обвёл всех присутствующих взглядом, словно призывая в свидетели: «видали дурака?»

— Иисус сказал: «продай имение и раздай нищим», но можно и просто отказаться. Однако беспричинная милостыня на крупицу уменьшает зло в этом мире.

После этих слов оживилась Санча:

— Где это сказано? Про уменьшение зла?

— Явно не сказано, — согласился Бертран, — но сказано: «когда творишь милостыню, пусть твоя левая рука не знает, что делает твоя правая, чтобы милостыня твоя была втайне…»

Санча красноречиво молчала, уставившись на Бертрана, и тот продолжил объяснять:

— Ценна та милостыня, за которую ты сам, — здесь Бертран запнулся, осознав, что нарушил этикет общения, но никто не возмутился, — никоим образом не получаешь никакой выгоды, ни благодарности, ни уважения. Что это значит? Отчего так?

Бертран обвёл собеседников вопросительным взглядом.

— Сам же прочитал — Господом воздастся. Для спасения души, значит! — Зумару стало неприятно, что Бертран отошёл в толковании Евангелия от текста, и сам в том признался.

— Верно, — согласился Бертран, но с таким видом, будто не согласен, — но ещё для того, чтобы бороться со Злом. Чтобы уравновесить творимое беспричинное зло, требуется много беспричинных благих дел. Что-то плохо у нас с этим получается, да?

Все задумались. Мушкила при всём желание возразить не мог и не стал бы. В Коране про милостыню сказано практически то же самое, что в Евангелии. Санча была уверена, что таких отсылок в Евангелии не было, и вывод Бертран сделал от себя. У неё был другой вопрос, более насущный.

— Получается, чтобы спасти душу, нужно отринуть всё, что делали твои предки? Пустить прахом все их труды?

— Не прахом, а на благие дела. Вспомните, Ваша милость, что сказано: «Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир Я пришёл принести, но меч, ибо Я пришёл разделить человека с отцом его, и дочь с матерью её, и невестку со свекровью её. (12). Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня; и кто не берёт креста своего и не следует за Мною, тот недостоин Меня» (13).

Санча с широко раскрытыми глазами смотрела на Бертрана, а тот смело глядел в её глаза. Зумар напрягся.

В этот момент в дверях появился возбуждённый Кепа:

— Нашёл логово!

Возникшее напряжение моментально разрядилось. Засуетились все, даже Мушкила. Санча положила ладонь ему на морду:

— Лежите, Ваша милость. Вам следует отдыхать, гвардейцы разберутся.

Как ни хотелось Зумару идти самому, но его понимание долга оказалось сильнее. Чтобы накрыть логово волков, нужно было как можно больше людей, но брать с собой домину было опрометчиво. Мушкила тоже не в форме. Значит, было необходимо оставить охрану.

— Кепа, бери Генцу и Икаца! — Зумар взглянул на Бертрана, но тот отрицательно помотал головой. — Я остаюсь с доминой. Не задерживайтесь и не увлекайтесь погоней. Сейчас у них должны быть щенки, если действовать быстро, то волкам придётся драться. Проредите их, сколько получиться и сразу возвращайтесь.

Зумар понимал, что для полноценной облавы людей не хватит. Васки, мигом снарядившись, растворились между скал. Зумар вышел на стражу, Санча отвлеклась с Мушкилой, и Бертран с облегчением закрыл книгу. Бертран не был бесстрашным, свою смелость он черпал в вере. Общение с юной доминой, способной распорядиться его жизнью крохотным движением мизинца Бертрана нервировало. Так близко к «сильным» этого мира он ещё не приближался.

Однако для Санчи разговор был ещё не закончен:

— А что будет с моими людьми ты подумал?

— А что будет, Ваша милость? Найдут другого сюзерена.

— Не все и не сразу. Но всё равно, что изменится? Многим станет хуже, кто-то лишится жизни и имущества, но кому станет лучше?

— Вам, Ваша милость, только Вам. Этот мир скверен и полон зла.

— Я так не могу!

— И об этом сказано: трудно такое человеку, почти невозможно. Но Богу всё возможно, — вздохнул Бертран и добавил, — Кесарю кесарево.

— То про подати сказано, — буркнула недовольно Санча.

— Ой ли…

Некоторое время они помолчали, погруженные в свои думы.

— Что ты нёс про конструктов, монах? Никогда не слышала подобных басен.

— Э-э, Ваша милость, про то Церковь ведает… Появляются они в лихое время или в спокойное, предшествующее потрясениям… Только вот… прощения прошу, Ваша милость. Вспоминал я тут намедни всё, что знаю, и пришёл к выводу, что ошибся я. Конструкт бездушен, нужды в еде и питье не имеет, ран и боли не чует и не боится ничего. А ещё не гневается и вообще чувств не проявляет. Мушкила не подходит под то описание…

— Дядюшка мне ничего не рассказывал про конструктов…

— А дядюшка Ваш кто?

— Епископ Эльнский.

— О! Может знать, но эта тайна не всем по чину. Я по случайности узнал — сунул нос, куда не положено.

— Хорошо, а то разорался: Мушкила — Сатана! — со смехом Санча погладила морду коня.

— Но и ангелом Мушкила быть не может! — не сдавался Бертран.

— Опять! Кто же тогда Мушкила, по-твоему?

— Знать бы! Я думаю, что Мушкила возрождённая душа!

Санча гневно сверкнула глазами — ругать неисправимого Бертрана было бесполезно.

— Конструкты обещают в награду вечную жизнь в перерождении. Ни золото, ни здоровье, ни неуязвимости! Только это! А значит, обычные души перерождаются в беспамятстве!

— Это ересь! Душа не может вернуться из Чистилища! — зашипела Санча.

— А души в Чистилище и не попадают! Нет никакого Чистилища! Есть Ад и он здесь! — Бертран развёл руками, как бы показывая: вот же он, разве не видно?

Сжав челюсти, Санча разглядывала Бертрана, словно в первый раз увидела. Бертран чуял, что разговор может привести к неблагоприятным для него последствиям, но такой уж был у него характер.

— А давайте у него самого спросим? — кивнул Бертран на Мушкилу. Оба развернулись на Мушкилу.

— Как же нам получить ответ, Ваша милость? — с трепетом спросила у Мушкилы Санча.

Мушкила с трудом поднялся на ноги, доковылял до котелка, в котором Икац оставил деревянную лопатку для перемешивания варева. Подгрёб воздух копытом, краешком задев ручку. Лопатка подскочила, крутанувшись вокруг опоры на край котелка, и широким концом угодила в подставленную пасть коня. Движением языка Мушкила перехватил лопатку поудобнее и, выбрав покрытый высохшей пылью участок земляного пола, стал чертить знаки.