Разбойник погладил морду коня и ухватился за цепь. Определив, что её проще снять с колец удила, разбойник освободил вороного. За что и поплатился сначала окровавленными пальцами, потом отдавленными ногами и, в конце концов, отбитыми потрохами.

Мушкила, получив свободу, огляделся. Купец Кристулфо лежал у повозки, скребя рукой по земле. Из-под глаза торчало древко стрелы. Повозка купца попала в самый край основного «замеса», потому что шла следом за рыцарями конруа, которые в свою очередь следовали за повозкой юной госпожи. Купец в дороге носил кольчугу, и нападавшие сочли его достаточно опасным, чтобы выделить стрелу. Мушкила подошёл к купцу. К этому двуногому у него ненависти не было, хотя он и держал его на цепи, но обращался уважительно. Просто как к пленнику, за которого полагался выкуп. Такой подход Мушкила понимал и не имел ничего против. Глаза Кристулфо были подёрнуты предсмертной мукой. Точно так смотрел Мустафа, когда не смог забраться в седло улёгшегося рядом коня. Мушкила вздохнул, собираясь перешагнуть двуногого, но тот вдруг протянул руку и что-то забулькал, наполненным кровью ртом. Рука купца бессильно опустилась, и жеребец продолжил свой путь.

Шум боя стих. Выжившие немногочисленные разбойники увлечённо потрошили содержимое повозок и поодиночке не представляли для Мушкилы угрозы. Инстинкт подсказывал ему валить отсюда, «камни» тоже считали, что оставаться — прямой путь на рынок рабов. Жеребец свернул в прогал между придорожными кустами, чтобы спрятаться от двуногих в низинах между многочисленных здешних холмов.

Здесь, за кустами Мушкила услышал жалобный крик, даже скорее плач:

— Сальво! Са-альво-о-о! — плач заглушал гогот двуногих. Двуногие хищники терзали своего жеребёнка. Мушкила опознал голос Санчи. К воинам соваться было опасно, но что-то удерживало Мушкилу на месте. Жеребец уже решил уходить и двинулся вглубь зарослей, как голос Санчи зазвучал по-другому:

— Сальва матер деи! Серва проптер диос!

Слова франков Мушкила знал не очень хорошо, проведя среди них лишь зиму, но последние слова пригвоздили его к месту как молния. Эти слова он тоже не знал, но их знали его «камни»! «Спасите, ради бога!» означали эти слова, и главное, они были правильными! Не «кривыми», искажёнными, как еле узнаваемые слова франков. Мушкила двинулся на голос.

«Куда ты лезешь, аахмаку (12)!» — ругал себя Мушкила.

«Одним глазком посмотрим», — отвечали камни, подталкивая вперёд.

Жеребёнка, то есть ребёнка Мушкиле было жалко, но не настолько, чтобы совать голову в пасть хищникам. Однако подобное возбуждение «камней» он уже знал, и оно обещало много новых открытий.

Дорога у повозки с мулами была устлана окровавленными телами защитников и нападавших вперемешку. Бой был окончен, но ощущение бедлама никуда не делось. Раненые стонали и кричали, орал уязвлённый стрелой в круп мул, повозка женщин была перевёрнута, поэтому взбеленившийся от раны мул никуда не делся. Возможно, он сам и был причиной, благодаря которой повозка оказалась на боку. Вдоль дороги то стояли, то метались туда-сюда уцелевшие кони, оставшиеся без всадников.

Мушкила выглянул из-за повозки и, наконец, увидел уцелевших гомонивших двуногих, которые склонились над пищавшей Санчей. Вторая женщина лежала у повозки лицом вниз, и по позе тела было видно, что неживая.

— Не рви платье, дурень! Оно денег стоит!

— Держи крепче ноги!

— Благородная бониту (13)! Благородных у меня ещё не было!

Девушку покидали силы, она уже не визжала. Ей сейчас хотелось лишь одного — чтобы её убили, поэтому, извернувшись, она укусила нависшего над ней мужчину за нос. Тот зарычал и, вырвавшись, ударил Санчу наотмашь по голове. Его товарищи снова загоготали, ни капли не сочувствуя обладателю прокушенного носа.

— Давай подол на голову! Нечего на неё смотреть, потом насмотришься! — посоветовал тот, кто держал Санчу за руки.

Двуногие по сторонам не смотрели, а Мушкила, убедившись, что двуногих только четверо, выскочил из-за опрокинутой повозки и, прежде чем наёмники разобрались в происходящем, налетел на сгрудившихся мужчин, используя все четыре копыта.

Адекватно смог среагировать только тот, кто держал Санчу за руки. Он как раз был лицом повёрнут к повозке и смог увидеть атакующего коня, а увидев, выпустил руки девушки и отпрыгнул назад, перевалив за валун спиной, перекатился, вскочил на ноги. Только вот ноги оказались на наклонной поверхности склона холма, и когда наемник выпрямился, вставая, то его невольно повело вперед, навстречу копытам вставшего на дыбы жеребца.

Почувствовав свободу, Санча резко сбила руками подол с головы и… поджала ноги. Санча постаралась стать как можно меньше. Потому что вокруг неё по телам насильников плясал, крутясь, жеребец и периодически оказывался прямо над Санчей. От страха быть раздавленной девушка зажмурилась, а когда открыла глаза, вороной жеребец стоял к ней боком и прислушивался, прядя ушами, в направлении головы каравана. Шум боя оттуда больше не доносился, и это беспокоило жеребца.

Санча пальчиком осенила лоб крёстным знамением и уставилась на коня. Без сомнения, это был тот самый вороной жеребец купца по кличке Негро. Санча продолжала смотреть на коня, в голове у неё был сплошной сумбур от пережитого потрясения, руки хаотично двигались по телу, словно оправляя платье, которое, конечно, пострадало, оголяя сквозь разрывы по швам белую кожу плеч. Слёзы высохли, организм уже знал, что спасён, но мозг подтупливал отставая. Вскочившей на ноги Санче захотелось сесть на землю, ноги еле держали.

Вороной нагнулся к тюкам, вывалившихся из повозки, обнюхал разборчиво и схватил один из них зубами и мотнул головой, отправляя тюк прямо в Санчу. Санча неосознанно поймала тюк, отступила на шаг, и лишь после этого задала себе вопрос. Какой? Вы удивитесь: чем закрыть прорехи в платье? Взгляд упал на вывалившийся из повозки свёрнутый синий плащ-эсклавин (14). По нему прошлись копытами, но он был цел. Погода стояла сухая, грязи на дороге не было. Девушка подняла плащ, отряхнула от пыли и привычным круговым движением рук накинула материю себе на плечи.

Конь двинулся в хвост каравана, а точнее, к видневшейся отсюда повозке купца Кристулфо. Через десяток шагов он остановился и обернулся на продолжающую стоять и пялиться на коня девушку:

— Йо-хрым!

Санча вдруг отмерла и поспешила за конём, обегая стороной раненных и мёртвых людей. Что характерно, порученный конём тюк девушка не забыла прихватить с собой. У повозки купца жеребец склонился над купцом. Кристулфо уже отошёл. Тогда Мушкила обошёл повозку сзади и просунул в неё свою голову по самую грудь. Он задёргался и, совершив несколько мощных рывков, вытащил на край повозки зажатое зубами богато раскрашенное арабское седло.

Санча, до этого действовавшая бессознательно, стала приходить в себя и прекрасно поняла, чего хочет Негро. Она выпустила из рук тюк и взялась за седло, но когда подняла его с повозки, то увидела перед собой Негро с попоной в зубах.

— Ах, да! — девушка вернула седло на место и взялась за попону. Разгладив попону Санча снова взялась за седло, прицеливаясь как бы побойчее переместить тяжёлое седло на высокого для её роста коня и при этом не скомкать попону. Однако конь отодвинулся, замотав головой.

— Ах, да! — поняла девушка и вернула седло снова на повозку, чтобы взяться за седло с другой стороны. Теперь конь сам пододвинулся, чуть подогнув ноги.

Санча снова уставилась на коня, не понимая, что дальше.

— Ыхгрум?

— Ах, да, подпруга! — Санча много раз видела, как седлают лошадь, но сама это делала впервые. Затянув подпругу, она с повозки взобралась в седло. Негро зубами поднял тюк с земли и закинул одним движением на переднюю луку седла, где тюк был подхвачен руками Санчи. В этот момент до Санчи дошло, что она забыла про важную вещь — поводья!

Но Мушкила уже потрусил к знакомому прогалу в кустах. И вовремя: у опрокинутой повозки появились всадники, расправившиеся с авангардом, сопровождавших Санчу конруа рыцарей.