О носорогах, львах и слонах мои слушательницы знали и сами.

Не смогла я также подтвердить и слухи о том, что в чужих странах прямо-таки под ногами валяются всяческие волшебные предметы. У меня никогда не было кольца, в которое был бы заключён дух, демон или дракон, не пользовалась я волшебным котлом, из которого всегда можно достать любое угощение в неограниченном количестве, не видела я ни исцеляющего ран жезла, ни волшебного порошка, проглотив который можно начать понимать язык зверей и птиц. Но однажды после отрицательного ответа на вопрос, есть ли в моей стране светящиеся волшебные камни, я вдруг задумалась: а электрическая или светодиодная лампочка – чем не волшебный камень? Электроприборы же вполне сойдут на роль волшебного угля, который греет не горя и на котором можно готовить пищу. Так мои рассказы расцветились технологическими чудесами, адаптированными для понимания местных: самодвижущиеся повозки, волшебные зеркала, в которых можно увидеть то, что находится далеко от тебя, огромные железные птицы, послушные воле людей, магические книги, отвечающие на любые вопросы…

А вот опыт личного общения с богами, духами, оборотнями и прочими сверхъестественными сущностями я всегда категорически отрицала.

Впрочем, длинные рассказы пошли далеко не сразу, а только когда я в достаточной мере выучила язык. Сначала мне порой вообще было трудно понять, о чём меня спрашивают, а мои ответы были краткими и односложными. Но постепенно я говорила всё уверенней, и сама принялась расспрашивать, пытаясь постичь чужую жизнь хотя бы в той мере, в какой она была видна из-за стен дворца.

А однажды я стала свидетельницей происшествия, сказавшего мне о жизни во дворце куда больше, чем все рассказы, вместе взятые.

В детстве я как-то услышала о таком виде наказания: поставить на колени на горох. И ещё, помню, удивилась: а что в этом такого? Очень умная была, да. Позже, кроме гороха, появился ещё один вариант – на битые кирпичи. А теперь я убедилась, что для того, чтобы превратить стояние на коленях в пытку, не нужно ни гороха, ни кирпичей. Надо лишь, чтобы наказание продлилось несколько часов кряду.

Думаете, это легко – просто постоять на коленях? А вы попробуйте сами: час за часом, когда твёрдый пол давит на коленные чашечки снизу, а весь ваш вес – сверху, и нельзя ни на минутку хотя бы опуститься на пятки, чтобы уменьшить это давление, потому что приставленный евнух бдит и тут же поддаст вам носком под копчик. К концу дня я не стонала в голос только из каких-то последних остатков гордости. И когда мне наконец разрешили подняться, я сперва подумала, что не смогу. Но всё-таки кое-как встала и побрела в нашу комнатку, мысленно охая, стеная и очень жалея себя.

Говорят, было раньше в Европе такое профессиональное заболевание: «колено горничной» с воспалением, а то и смещением сустава, потому что горничные каждый день на коленях драили хозяйские полы. Ещё пару раз так постоять – и я, наверное, заимею себе такое же.

В комнатке никого не было – меня в довершение всего ещё и лишили ужина, так что все прочие комнатные девушки сейчас ели, а мне предстояло лечь спать голодной. Хорошо хоть, в комплекте к наказанию шло ещё и освобождение от работы до конца дня, так что мне не надо идти помогать императрице, чтоб ей пусто было, готовиться ко сну. Императрица… Я вдруг уразумела, что даже не знаю, как её зовут. Императрицу называли «её величество», «госпожа», «государыня», но ни разу я не слышала, чтобы кто-то назвал её по имени.

Я рухнула на матрас, чувствуя себя слишком плохо даже для того, чтобы раскатать свёрнутые простыни и одеяло. Колени болели, и есть хотелось зверски. И, как всегда бывало, стоило мне чуть проголодаться, на ум приходила еда моего мира, которой здесь я оказалась лишена. Нет, голодом слуг здесь не морили, и ели мы довольно вкусно, к тому же нам нередко перепадало что-нибудь с господского стола. Но хотелось самой простой, однако совершенно недосягаемой еды. Селёдки с чёрным хлебом. Или хотя бы с белым, но с нормальным батоном, а не пресной лепёшкой. Кислой капусты. Бабушкиного борща. Яблока – я тут совсем не видела яблок. Персиков, винограда, мандаринов, слив, каких-то незнакомых мне фруктов – завались, а вот обыкновенных яблок… Да хоть бы даже просто варёной или жареной картошки. Она же тут есть, почему же во дворце её не подают?

– Ты не спишь?

Я приподнялась. В комнатку заглядывала моя соседка с ближайшего матраса Усин.

– Нет, не сплю.

Усин кивнула и бесшумно проскользнула внутрь.

– Держи. – Она вытащила из рукава небольшой свёрток и протянула мне.

Свёрток оказался местным вариантом голубца – комком риса с мясом, завёрнутым в большой капустный лист и так сваренным.

– Ты моя спасительница! – возликовала я, впиваясь зубами в угощение. – Спасибо!

Удобная штука эти широкие рукава, когда к ним приспособишься и научишься придерживать, чтобы не лезли в тарелки и ни за что не цеплялись. Столько всего можно спрятать, особенно если подшить изнутри карманчики. Усин кивнула и села на свой матрас, подобрав под себя ноги.

– За что госпожа Нач тебя так? – спросила она.

– Опрокинула чашку на её величество.

– Ой. Повезло тебе, за такое можно и палками получить.

Я уныло подумала, что палками, возможно, было бы предпочтительней. По крайней мере, точно быстрее.

– Кстати, а как её зовут? Её величество, в смысле.

– Её величество? – Усин моргнула. – Ну-у… Она – императрица Эльм.

– Эльм? – Мне тут же вспомнились огни святого Эльма. – Это имя или фамилия?

– Фамилия… Она из семьи Эльм, ванов Лэй.

– А имя у неё какое?

Усин замялась ещё больше.

– Это не принято – называть их величеств по именам.

– А… Понятно. – Я аккуратно собрала последние рисинки в ладонь и отправила в рот.

– Но, если хочешь… – И Усин наклонилась к моему уху: – Она – императрица Эльм Илмин. Только вслух не говори, ладно?

– Угу, – кивнула я. Здесь, как на нашем Востоке, фамилия ставилась прежде имени. – А заодно тогда уж скажи и как императора зовут, а?

Усин оглянулась, хотя рядом с нами никого не было.

– Луй Иочжун, – шепнула она.

– Луй? Он… – Я запнулась, не зная, как будет «однофамилец». – У тебя с ним одинаковые фамилии?

Я уже не раз слышала, как моих соседок зовут полными именами: Луй Усин, Луй Чжу… Когда я спросила, почему у них фамилии одинаковые, то услышала в ответ: «Ну, мы же все как сёстры». Потом я узнала, что и у прислуживающих императрице евнухов фамилия та же. Я решила про себя, что, видимо, когда людей набирают во дворец, фамилию им дают новую, как-то связанную с их новым положением. И оказалась права.

– Ну да. Мы же все принадлежим императорской семье, значит, носим их фамилию. И ты тоже – Луй Тальо.

Я в замешательстве потеребила мочку уха. Как-то я привыкла думать, что монархи своими родовыми именами так просто не разбрасываются. Но здешние императоры оказались на удивление щедры.

– А люди, принадлежащие другим благородным семьям, тоже носят их фамилии?

– Иногда. Если только у них нет собственного славного имени, но такие редко становятся слугами. И может ли быть имя славнее императорского?

– И в самом деле, – хмыкнула я. – А у госпожи Нач и госпожи Лу, выходит, имена славные?

Ответить Усин не успела. В этот момент занавеска на входе в комнату отлетела в сторону, и на пороге возник Луй Дуар – один из евнухов, возглавлявших челядь. Я ещё не до конца уяснила местную иерархию, но положением он не уступал госпоже Нач, только она главенствовала над женской частью прислуги, а он – над мужской… в смысле, над евнуховой.

– Выходите, – повелительно бросил он, увидев нас с Усин.

Усин вскочила. Я, зашипев сквозь зубы, тоже поднялась на свои многострадальные конечности.

– А что случилось? – спросила Усин, когда мы вышли за порог, а в комнату тут же нырнули два евнуха положением пониже.

– У госпожи Юнэ пропала драгоценная заколка с ласточками, подарок государыни, – ответил Луй Дуар и, уже обращаясь к своим подчинённым, прикрикнул: – Ищите хорошенько!