На мостике вахтенный начальник встретил меня виноватым лицом человека, который уже полминуты как решился будить командира раньше срока.

— Четыре пополудни, ваше высокоблагородие. Только что хотел… Они огонь перенесли.

— На кого.

Он не успел ответить — я увидел сам. За серыми спинами нашей линии, во второй колонне, стоял столб дыма выше мачт, и в основании этого столба горел высокий борт, который я узнал бы из всей линии: узнал ещё две недели назад, когда он принимал своё место со второго захода, и вчера, когда Одинцов сказал про него свою спокойную примету.

«Ослябя».

К четырём часам Того перенёс на неё огонь тремя головными разом. Наша линия отвечала, дым мешал корректировке, Макаров уже доворачивал колонны.

Одинцов поднялся на мостик без вызова и стал рядом. Про высокий борт он не вспомнил — ни лицом, ни словом. Он смотрел, как ложатся чужие залпы, и считал вполголоса, для меня: восемь накрытий в десять минут. Девять. Одиннадцать. Такой счёт не живут — его донашивают.

Я приказал будить обе подвахтенные смены, не дожидаясь ничьих сигналов.

«Ослябя» продержался сорок минут.

Мы видели, как он садится носом — сперва едва, потом заметно, потом страшно: буруны у форштевня исчезли, и волна пошла гулять по полубаку, где ей быть не полагалось. Пробоины были в носу, у ватерлинии левого борта; крен нарастал с той медленной неумолимостью, с какой оседает подмытый берег. Он не выходил из строя до последнего: его кормовая башня стреляла и тогда, когда носовая уже смотрела в воду.

Крен читался с мостика без дальномера: полоса подводной краски вылезала из воды всё выше по левому борту, и с каждой минутой её было больше, чем полагается видеть у живого корабля. Одинцов держал часы в руке и вслух больше не считал — счёт кончился на одиннадцати, дальше накрытия пошли сплошняком. Снизу доложили, что машины готовы дать полный по первому звонку; я ответил, что понял, и звонка не дал. Подвахтенные стояли у выбросок с той минуты, как я их поднял, и успели перебрать пеньку по третьему разу.

До него было двенадцать минут ходу. Двенадцать минут — и двенадцать вымпелов под рукой, с прогретыми машинами, с людьми, расписанными по сетям ещё до того, как Того перенёс огонь. Дивизион держали для ночи, и держал его в том числе я: ночью двенадцать вымпелов стоили линии дороже, чем стоили бы днём восемь, пожжённых и растрёпанных чужими перелётами на дороге туда.

С полубака «Осляби» уже прыгали.

— Ваше высокоблагородие. — Одинцов не отнял бинокля от глаз, и голос у него был служебный, ровный, каким докладывают румб. — Когда.

— Ждём.

Всё, что делается без чужого разрешения, я сделал за первые десять минут: подвахтенных наверх, машины на прогрев, концы и сети из шкиперской на палубу. Добра у флагмана я не запросил ни разу — флагман в эти сорок минут доворачивал колонны под сосредоточенным огнём, и запрос от миноносника стоил бы ему ответа. Руки я держал на поручне, и поручень был мокрый: чужой дым садился росой на всё железо, до чего дотягивался.

Сигнал с «Петропавловска» разобрали раньше, чем он дошёл до места:

«Дивизиону — снять людей».

Приказ этот лежал у меня готовым двадцать минут. Я принял его стоя, повторил слово в слово, как принял, и отдал вниз.

Час дивизиона пришёл раньше срока и другим: концы и сети вместо торпед. Я поднял обе ближние смены, Огарёва оставил в резерве, за нестреляющим бортом линии, и восемь миноносцев пошли через простреливаемую воду туда, где умирал броненосец.

Эта дорога заняла двенадцать минут. Перелёты, предназначенные линии, ложились по всей воде между колоннами. Столбы вставали слева. Справа. Без системы, без пристрелки — чужое железо, которому не хватило своего адресата. Осколки шли по воде плоско, как брошенная галька. На «Стерегущем» разбило шлюпку. На «Блестящем» посекло вентиляторы. Мы шли полным.

Столб встал по носу, в полукабельтове. Мы прошли сквозь его воду. С мостика смыло планшет. Одинцов достал второй. Осколок распорол кожух дымовой трубы. Дым пошёл боком. Ход не упал.

Огарёв запросил прожектором на второй минуте дороги.

«Прошу добро идти следом».

— Отказано, — сказал я Одинцову. — Так и передавай. Без объяснений.

Через три минуты «Смелый» замигал опять. Проблеск шёл длиннее уставного.

«Смены готовы. Люди у сетей. Прошу добро».

— Отказано. Держать место.

Больше он не запрашивал. Треть дивизиона обязана была дожить до ночи нетронутой. Этой третью назначил его я.

Мы резали корму своей линии в трёх кабельтовых. С юта «Александра» нам махнули — одной рукой, наскоро: там тушили своё. Дальше линия кончилась. Началась вода, которая простреливалась насквозь.

«Ослябя» лежал уже градусах в пятнадцати на левом борту, из пробоин при каждом размахе выходила вода пополам с угольной пылью, и море вокруг него было чёрным — уголь, разбитый взрывами в пыль, покрывал воду маслянистым ковром, и в этом чёрном плавали головы. Сотни голов. Команда шла за борт по приказу: строились у лееров накренившегося борта, прыгали по счёту, отплывали, чтобы не затянуло.

Мы работали, как учились работать год. Подходить вплотную было нельзя: крен рос, а когда такой корабль ложится, он бьёт мачтами и тянет воронкой. Стопорили в кабельтове. Спускали всё, что держало человека. Выбирали из чёрной воды чёрных людей, неотличимых от угля, пока они не открывали глаз. Сизов, по пояс мокрый, работал на сетях со своей минёрской точностью — как заряжал.

Порядок подъёма никто не устанавливал — он установился сам: раненых вперёд, потом по мере сил. Мичман с «Осляби», с рассечённым лбом, трижды отталкивал выброску к своим матросам; на четвёртый раз Гаврилов, перегнувшись, взял его за ворот, как берут котят, и сказал сверху: «Ваше благородие. Не серди». Мичман не рассердился — заплакал, уже на палубе, разом, как отпускает судорога.

У левого борта, под самой сетью, держался один — в кочегарской робе, чёрный, как все они, и молчал. Брали его последним: раненых вперёд. Гаврилов кинул ему выброску. Он не взялся.

— Петлю, — сказал Сизов, не оборачиваясь. — Он рук не разожмёт.

Петлю заводят под мышки, а под мышки надо поднять руки. Одну он поднял. Второй держался за пеньку сети, и разжать её было нечем: пальцы в угольной каше стояли крючьями. Гаврилов лёг на планширь по грудь и повёл конец у него под локтем вслепую, на ощупь. Тянули по двое. В первый раз он вышел из воды по пояс и ушёл обратно — мокрое сукно вылезло из петли, и петля выдернулась пустая. Завели ниже. Со второго раза он поднялся до планширя, и его взяли за робу в шесть рук.

Пока его тянули, у той же сети держался другой.

Его было видно с мостика: рука на пеньке, чёрная, с растопыренными пальцами. Он не звал и не кричал.

Рука была. Руки не стало.

Пеньку выбрали пустой. Команды я не отдал никакой. Сизов на сетях не обернулся: у него в петле шёл следующий.

К концу часа у всех, кто работал у борта, были сорваны ладони. Доктора у нас не было — фельдшер и два санитара на одиннадцать палуб; перевязывали те же руки, что выбирали концы. Спасённые, чуть отдышавшись, вставали к сетям рядом с нашими — тянуть своих.

Крен «Осляби» перевалил за двадцать. С юта ещё прыгали. Из воды кричали — не «помогите», а «сюда». Дальше счёт шёл на выброски: две — два человека. Две — два.

Под конец чужие концевые всё же довернули на нас башни. Три залпа легли в стороне, у пустой воды. Четвёртый — ближе. Я не отвёл ни одного вымпела. А когда чужие башни отвернули, а голов на воде оставалось больше, чем выбросок, я разрешил Огарёву то, в чём отказал дважды. Третий раз он не просил.

«Резерву — в дело».

Он подтвердил одним проблеском и снялся с места раньше, чем Одинцов закрыл заслонку.

Чужой огонь по нам стих — из экономии: добивать спасающих было невыгодно, пока стреляла наша линия. Но перелёты никто не отменял. «Смелый» в эту минуту выбирал из воды сразу троих.