Потом на «Петропавловске» взлетел сигнал — короткий, без церемоний, макаровский: «Флоту. Хорошо. Завтра — работа». Он упал в тишину сорванных глоток.

«Суворов» отрепетовал раньше, чем сигнал дополз до хвоста линии.

После полудня меня вызвали на «Петропавловск» — сдать в штаб боевое расписание ночи.

Дело было готово ещё в Артуре: два экземпляра, подписи командиров смен, отдельным листом — опознавательные. Подписи флаг-офицер сверил за две минуты. На номере он стал.

— Вы у нас по какому разряду?

— Сводный дивизион миноносцев.

— Сводный. — Он вёл пальцем по графам прошнурованной книги, от конца к началу. — Отдельный есть. Приданный есть. Сводного нет.

За переборкой пробили склянки. Он дошёл до первой страницы, вернулся к середине, нашёл под приданными пустую строку и вписал нас туда от руки. Проставил номер. Назвал его вслух, чтобы я записал себе, и вернул мне второй экземпляр.

Десять минут, из них восемь — на номер.

У карты стоял Рощин.

— Сожгатель. — Он не обернулся. — Подойди.

Карта была его: линия, дистанции, сектора главного калибра — ни одного миноносца на ней не значилось. Он ткнул карандашом мористее, туда, где к ночи должна была лечь моя дуга.

— К темноте колонны будут не там, где нарисованы. Днём линия расстраивается всегда.

— Знаю.

— А если тебя ночью погонит на нас? — Он поднял голову. — Чем мой правый борт отличит твой вымпел от японского? Три кабельтова, темно, комендоры двенадцать часов под огнём.

— Опознавательные. Лист третий.

— Лист третий я читал. Опознавательные хороши, пока строй стоит.

Флаг-офицер поднял голову, посмотрел на нас обоих и снова опустил её к своим листам.

Ответа у меня не было. В тетради его тоже не было. Построение и час дивизиона командующий оставил «до соприкосновения».

— Это решат завтра, — сказал я.

— Завтра, — согласился Рощин и положил карандаш.

Мы постояли над картой, и никто ничего к ней не добавил; за нашими спинами ровно, без остановок скрипело перо флаг-офицера.

Второй экземпляр я убрал в тетрадь и пошёл на ют.

Выписку раздавали всем командирам отрядов: четыре листа о неприятеле, собранные штабом, гриф и номер. Я прочёл её тут же, у поручня. Ветер с борта заворачивал листы, и держать их приходилось обеими руками, прижав большими пальцами к железу, отчего читалось медленно, по строке, — как читают смету.

Цифры были биржевые, печатные: они лежали в лондонских и нью-йоркских листках. Три займа за войну — на пятьдесят два миллиона фунтов. Из каждого рубля, который эта война стоила Токио, восемь гривенников были занятыми — и добрая половина этого долга лежала в чужих банках, под проценты, которые росли с каждой нашей уцелевшей трубой. После Мукдена — армия, которой не хватило людей догнать разбитого: обученный запас вышел, в полки пошли переростки и зелень. Рис дорожал второй год; налоги подняты дважды за войну, и деревня, отдавшая сыновей, доплачивала за них же деньгами. Строку про рис кто-то из штабных переписчиков подчеркнул карандашом — дважды, с нажимом. Была в выписке и морская страница: Сасебо вторую неделю работает в три смены, доки пусты — всё, что могло держаться на воде, уже на воде; Соединённый флот принял уголь и припасы на полный радиус. Последней строкой — донесение агента из Чифу, единственное на все четыре листа не печатное: в Токио ждут одного — генерального сражения. Не потому, что верят в него. Потому что четвёртый раз занимать под флот, который прячется, не даст уже никто.

Я дочитал и некоторое время смотрел на воду. Завтрашний день был нужен им сильнее, чем нам.

— Поучительное чтение, — сказал Ставров.

Он стоял у поручня в трёх шагах, и я не слышал, как он подошёл. Под мышкой у него была одна папка — тонкая, почти пустая. Всю войну он носил бумаги охапками.

— Аркадий Петрович. Вы к штабу?

— Я от штаба. — Он посмотрел на воду, туда же, куда смотрел я. — Просился в дело. В пятый раз, Андрей Николаевич, если вам интересен счёт. Четыре раза мне отвечали, что моё дело — тыл и отчётность. Сегодня — что моё дело решит командующий.

— И чего вы хотите от боя?

Он ответил не сразу и не мне — воде:

— Места. Я вам говорил однажды: история любит стройность. Кто сам не напишет своей — тому напишут чужую. — Он повернулся, и я впервые увидел его лицо небритым: серая щетина, за сутки состарившая его на десять лет. — Завтра здесь будет писаться история, которой хватит на всех, кто до неё доживёт. Я не хочу узнать её из чужих докладов. Чужие доклады, изволите видеть, я умею читать лучше всех на этой эскадре — поэтому и знаю им цену.

Вестовой нашёл нас через четверть часа. Командующий решил: капитану второго ранга Ставрову состоять при штабе — вести журнал боя.

Я ждал, что он усмехнётся: просился в историю — посадили письмоводителем. Он не усмехнулся. Он принял бумагу, как принимают назначение на батарею, коротко поблагодарил вестового и убрал лист в тощую папку — уголок к уголку.

Журнал боя. Все наши завтрашние приказы, ошибки, потери и минуты — записанные его почерком, с его выбором слов. Я пожелал ему твёрдой руки и пошёл к трапу. У трапа он окликнул:

— Маринин. — Голос был другой, без канцелярии. — Вернитесь с вашей ночи. Незаписанных историй я тоже не люблю.

Вечером флот лёг на свою воду — ту самую, мористее Эллиотов, где банки наши и глубины наши. Ордер сжался к ночи: броненосцы двумя колоннами, крейсера в завесу, госпитальные — за горизонт, к островам, со всеми их белыми огнями. Дивизион вытягивался в дозорную дугу на вест: Того, по прокладке штурманов, обходил мористее, становясь между нами и Артуром. Нам выпадала первая боевая ночь, и ночь обещала быть пустой: Того шёл без миноносцев — его ночная рука была истрачена позавчера у наших створов.

Командиров смен я собрал в кают-компании. Второй экземпляр расписания лежал на столе номером кверху.

— Смены те же. Дуга на вест, интервалы вечерние. Опознавательные — лист третий.

— Есть.

Огарёв дождался, пока я кончу.

— А если нас к ночи вынесет на свою линию?

Под палубой ровно держали пар. Больше ничего слышно не было.

— На то опознавательные.

— Андрей Николаевич. Ночью линия будет стрелять в силуэт. А силуэт у нас с японцем один.

Он смотрел на расписание. Все смотрели на расписание.

— Построение и час дивизиона командующий оставил до соприкосновения, — сказал я. — Это решат завтра.

— Есть, — сказал Огарёв.

Застучали стулья, и кают-компания пошла к трапу.

Весь инструктаж занял три минуты. На номер у флаг-офицера ушло восемь.

Огарёв ушёл на «Смелый», насвистывая; дьякон, спускаясь в катер, пробасил себе под нос «благословясь». Начальник миноносцев с «Громкого» отсемафорил, что вторая смена готова и что костыль он приказал внести в опись корабельного имущества — «по окончании кампании сдам в целости». Флот засыпал вполглаза, не гася паров; изредка чья-нибудь кочегарка вздыхала клубом дыма в вечернее небо — и снова смолкала.

Пока солнце ещё стояло, я обошёл «Сторожевой» от тарана до кормового флага. У носового аппарата Сизов навесил на зарядные отделения замки — и, отойдя на шаг, вернулся подёргать каждый; у камбуза кок домывал котёл под завтрашнюю двойную кашу; на баке негромко спорили, чей берег красивее — вологодский или херсонский: вологодских на борту было двое, херсонский один, но херсонский был громче.

Одинцов сидел на пеленгах с вечера — сам, хотя его вахта была не первой. Чужая искра нынче не пряталась: станции Соединённого флота вели перекличку открыто, буднично, в срок. «Говорят много, — доложил он, не отнимая от уха слуховой трубки, и поправился: — Говорят спокойно. Так перед дракой разговаривают не задиры — артельные». Я записал время и силу слышимости — искра была ближе, чем вчера. Побудку второй смены я передвинул на час раньше.