Флаг-капитан дошёл до меня последним и стал ждать.

Ждал он ровно столько, сколько за переборкой понадобилось, чтобы продиктовать курс, время смены завесы и распоряжение о пресной воде, — и всё это время в кают-компании было слышно, как внизу под палубой работает машина и как в графине на столе тонко позванивает пробка.

— Слушаюсь, — сказал я.

Флаг-капитан погасил лампу.

Расходились мы поодиночке, с интервалом, как с тайной сходки. Штурману предстояло чертить прокладку мимо смерти. Мне — идти на катер.

Три дня эскадра жила, не зная, — и жила хорошо, зло, с охотничьим азартом: гонка продолжалась, девять узлов держались, старики не ломались, и с каждой вахтой до точки рандеву оставалось на полсотни миль меньше.

«Ослябя» держал место в строю, высокий, трёхтрубный, и адмиральский флаг над ним никто не тронул. Утренние рапорты второго отряда подписывал теперь «за флагмана» командир броненосца — формула настолько обыденная, что никто не поднял бровь: мало ли, нездоровится его превосходительству, в его-то годы, после апрельского удара в Камрани. По утрам с него, как со всех, семафорили рапорты; сигнальщики выкликали его позывной; в кильватерных колоннах травили анекдоты про сломанную шлюпбалку — сигнал-то прочла вся эскадра.

На «Сторожевом» анекдот про шлюпбалку дошёл до кубрика к завтраку. Боцман начал было пересказывать его мне — со вкусом, с расстановкой, — поймал мой взгляд на середине и закончил скороговоркой, без соли. Весь день потом он поглядывал на меня искоса.

Наутро боцман завёл тот же анекдот снова.

Завёл при других — при Сизове, при двух комендорах, при вестовом — и рассказывал на этот раз со всей солью, с расстановкой, с показом, как та шлюпбалка ломается. А смотрел не на них. Смотрел на меня.

Я засмеялся.

Засмеялся вовремя, в том самом месте, где смеются, не слишком громко, и первым перестал, — и все засмеялись со мной, и у всех получилось настоящее.

Больше боцман этого анекдота не заводил.

Третья смена вставала на крыло уже без моего участия: Огарёв гонял новичков по теневым позывным тем же порядком, каким месяц назад учили его собственных учеников, — и по ночам за кормой стоял уже третий забор.

Врач с «Орла» вернулся к себе на второй день. Катер его проходил под нашим бортом, и мы встретились глазами. Мы не поклонились друг другу.

С дуги завесы «Ослябя» был виден мне каждую ночь — тёмная гора с одной-единственной казённой правдой наверху: флагом. Я ловил себя на том, что проверяю его чаще других кораблей, как трогают языком больной зуб. Всё стояло на месте.

Вере я в эти дни не написал ни строки — писать было некуда, почта кончилась вместе с нейтральными портами. Я разговаривал с ней без бумаги, на вахтах: докладывал ход, погоду, третью смену.

Про «Ослябю» ей я тоже не сказал. Она была в Артуре, в госпитале, за всем этим морем, и не услышала бы. Я всё равно не сказал.

Мне было чем занять молчание. Я носил свою большую тайну вторую зиму — тайну про то, откуда я знаю эту войну; рядом с ней адмиральская помещалась свободно, как складной нож в сундуке. Флаг стоит над пустотой, и все ему верят. Вся моя жизнь здесь стояла таким флагом. Разница была одна: мой пока держался.

Огарёв перебрался ко мне вечером, к чаю, — как перебирался всю дорогу от Артура.

— С «Осляби» четвёртый день никто не съезжает, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Ни катера в гости, ни офицера с оказией. Гордые стали.

Я подвинул ему стакан и сел напротив. Вестовой принёс кипяток и ушёл, притворив дверь.

— Рапорты идут «за флагмана», — сказал Огарёв. — Четвёртый день.

— Идут.

— Врачебный катер с «Орла» ходил. Я видел.

— Ходил.

Огарёв отставил стакан на середину стола. Подождал, пока пар между нами разойдётся.

— Андрей Николаевич. Я не слухи собираю.

Я налил себе чаю, которого не хотел.

— Нездоровится его превосходительству, — сказал я. — В его-то годы. После апрельского удара.

Пауза вышла короткая.

— Понятно, — сказал Огарёв.

Он взял стакан обратно.

— Уголь завтра берём? — спросил он.

— С «Камчатки». С утра.

— Плохой у них уголь. С породой.

— Другого нет.

Огарёв обхватил стакан ладонями и пить не стал.

— С породой — это шлак. Кочегары с ломом всю вахту, колосники горят. Придём к рандеву с полными ямами и сожжёнными топками.

— Придём.

И он заговорил про уголь. Про то, как в Артуре породу отбивали от угля руками. Про то, во что становится каждый узел сверх девяти. Про механиков, у которых к концу перехода делается одинаковое лицо.

Я подавал то, что полагается подавать. «Ну да». «Бывает». «Другого нет».

Так мы дошли до трапа.

— Уголь в шесть. — Огарёв уже стоял одной ногой на трапе. — Я своим скажу, что его превосходительству нездоровится. В его-то годы. После апрельского удара.

— Скажи.

Он сошёл в катер. Стакан он так и не допил.

Четырнадцатое мая началось, как начинались все дни этого похода: подвахтенные драили палубу, кок ругался с баталером из-за солонины, с «Камчатки» через воду доносился весёлый перестук клепальных молотков — мастеровые с рассвета латали «Блестящего». Я вышел на мостик до подъёма флага и долго смотрел на этот мирный распорядок.

В восемь утра эскадра подняла стеньговые флаги расцвечивания.

Годовщина Священного коронования — девятая. Молебен служили по большим кораблям разом; над сорока палубами в пустом сером море встало разноцветное полотняное цветение, неуместное и упрямое, и «Камчатка» рядом с побитым «Блестящим» тоже расцвела, как мастеровой, нацепивший праздничный картуз поверх фартука.

С «Николая» по тихой воде доносило пение — у стариков были лучшие певчие эскадры, и тропарь шёл над серым морем от корабля к кораблю, как передают огонь.

У нас читать было некому — читал тот, кого назовёт командир.

Я вышел к строю, чтобы назвать Одинцова, и назвал себя.

Одинцов стоял вполоборота ко мне, готовый, уже с тем лицом, с каким выходят читать, — и я видел, как он понял, что читать будет не он, и как ничего не спросил.

Строй стоял вдоль правого борта, от аппаратов до кормового флага, в чистых форменках, на палубе, ещё тёмной после утренней приборки; над ним висели поднятые в восемь утра флаги, а с «Николая» через две мили уже шло пение, и вступать надо было под него — не раньше и не позже.

— Шапки долой, — сказал я.

Читать надо было обыкновенное — то самое, что на этом флоте читают каждый день:

— «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, победы…»

На этом слове голос у меня сел.

Не пропал — ушёл вниз, в горло, как уходит на морозе. Слова эти я знал лучше расписания вахт — и не мог достать из себя ни звука.

Строй ждал. С «Николая» через воду шло чужое пение, и по нему было отлично слышно, насколько я отстал.

— «…благоверному Императору нашему Николаю Александровичу на сопротивныя даруя», — сказал Сизов.

Сказал негромко, в палубу, не поднимая головы, — так подсказывают на экзамене, когда подсказывают не другу, а старшему. Я подхватил с его голоса, договорил вслух и дочитал всё остальное сам, ровно, до конца, и дальше первой шеренги ничего не ушло.

Потом я надел фуражку.

— По местам, — сказал я. — Первой вахте заступать.

Строй рассыпался. Сизов ушёл к аппаратам и сразу нашёл себе дело: снял чехол с левого и стал вязать его заново.

Я подошёл и стал рядом.

— Сизов.

— Ваше благородие. — Руки его продолжали вязать.

Чехол был увязан правильно и в первый раз.

— Крепи.

— Есть крепить.

Я отошёл к борту и попробовал про себя, одними губами: «победы».

Вышло. На пустой палубе, без строя, вышло.

Одинцов заступил на вахту сам, без напоминания, и до восьми склянок докладывал ровно положенное: пеленги, ход, дистанцию до мателота. Цифры без запинки. Про молебен он не спросил ни тогда, ни после.