Воздух стал вязким, как мед, и даже птицы смолкли. И в этой мертвой тишине прозвучал оглушительный удар грома. Он разорвал тишину в клочья, и небеса разверзлись. Первая капля упала с небес, крупная, как пуля пращи. Она шлепнулась на раскаленный камень крыши, разбросав щупальца брызг. Вторая холодным уколом пронзала плечо Безымянного. Потом упала третья, десятая, и вот уже между ними нет промежутков. Сплошной, яростный, отвесный поток обрушился на землю. Грохот ливня заглушил все. Сначала редкие, а потом все более частые молнии пронзали пелену воды, и гром гремел уже не умолкая, перекатываясь сплошным, оглушительным гулом. Небесная плотина рухнула и, казалось, что спасения от этого потопа нет.

— Проклятье! — Безымянный прикусил губу. — Сильно как льет!

Выстрелить из баллисты в дождь можно, да только впитавшие влагу жилы начинают тянуться по-разному. Не должно это оружие попасть под дождь. Безымянный спрятался под крышу центрального нефа, продолжая наблюдать за жрецом Амона. Тот честно выполнял уговор. Он так и стоял на краю пилона, чтобы люди на площади видели его со всех сторон. В правой руке жрец держал трезубец, который матово поблескивал в свете молний, и даже хлещущие струи ливня не могли нарушить его торжественной неподвижности.

— Ба-а-ах! — громыхнуло прямо над головой, и у Безымянного едва сердце из груди не выскочило. Но он собрался с духом и прицелился в затылок жреца, медленно, очень медленно нажимая на спусковую скобу. Он не станет подходить ближе, он будет стрелять из-под крыши. А вот и дождь почти прекратился, роняя на землю последние ленивые капли.

— На богов надейся, а сам не плошай, — усмехнулся Безымянный, когда баллестер дрогнул в его руках, отправляя глиняный шарик в свой смертельный полет. Он попал, жрец Наказующей знал это точно. Он увидел, как дернулась голова жреца, потерявшего жизнь. Только вот…

— Глазам своим не верю! — прошептал Безымянный, когда увидел, как в трезубец ударила молния, а дымящееся тело слуги Амона полетело вниз, прямо на каменные плиты, которыми была вымощена площадь у храма.

— Неужто правду нам господин наставник на географии рассказывал? — шептал он, трясущимися руками засовывая свое оружие в суму. — Говорил, что молнии притягиваются к металлу. И что нельзя под одиноким деревом в грозу прятаться. А я ведь, грешник, не верил. До самого конца не верил, что получится… Великие боги! Страх-то какой! Надо бежать отсюда! Тут еще какое-то время не до меня будет, а потом людишки удивляться начнут и вопросы задавать, что тут за жрец такой непонятный бродит.

Ему и впрямь удалось выскользнуть из храма незамеченным. До него попросту никому не было дела. Жрецы Амона бестолково кудахтали около изломанного тела своего настоятеля, маша руками, словно раненые птицы крыльями. Стражники тоже бросили свой пост и теперь жадно слушали Мериамона, который тряс оплавленным трезубцем так, как будто он был пушинкой. Дождь прекратился, словно по команде, и он говорил, говорил и говорил… А те, кто слышал его слова, передавали их дальше. Явленная Сераписом сила не оставила у горожан никаких сомнений: Молодой бог силен, а проповедь его жрецов истинна. Сотни людей разойдутся сегодня по домам уверовав. И эти люди расскажут об увиденном тысячам. Огромный город уже завтра оживленно загудит, на все лады обсуждая произошедшее, а потом лодки и путники понесут слухи во все концы огромной страны. Впрочем, множество его жителей, привлеченных странными новостями, бежали к храму Амона уже сейчас. И только один человек шел в обратную сторону.

Безымянный оглянулся воровато, сорвал с шеи знак бога Солнца, выбросил его в канал и пошел медленно и важно, не обращая ни малейшего внимания на оставшуюся позади суету. Ведь он достопочтенный жрец Сераписа, ему совершенно некуда спешить. Теперь это его город.

Год 13 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон, Морскому богу посвященный. Январь 1162 года до новой эры. Энгоми.

Как спасти сотню тысяч человек, не привлекая внимания санитаров, то бишь широкой общественности? Подсказка: это очень сложно. Огромные запасы зерна, засыпанного в глиняные пифосы и зерновые ямы, должны пролежать несколько лет, и теперь мои тамкары скупают все излишки, до каких только могут дотянуться. Пара высоких холмов в получасе пути от Энгоми, рядом с лагерем легиона, уже освоены строителями. Их верхушки срыты, а на получившейся площадке выкопаны глубокие конусообразные ямы с узкой горловиной. Они обожжены огнем и обработаны изнутри жидкой глиной и известью. Первая яма уже полна ячменя, высушенного до состояния стекла. Несколько десятков тонн отборного зерна лежат передо мной, а староста деревни собственноручно укрывает его полотном, на которое уложит сухой камыш, полынь и мяту. Потом все это закроют глиняным замком и замажут смолой. Над зерновыми ямами построены легкие амбары, а вокруг них сделана каменная отмостка, первая в этом мире. Ни капли влаги не должно попасть внутрь, иначе пиши пропало. Сгниет зерно.

— Кошек тебе привезут, — сказал я старосте-коретеру, выбранному на эту роль за молчаливость и исполнительность. — Посели их здесь и сильно не корми. Холм вокруг засей полынью. Мыши этот запах не любят.

Староста молча поклонился, но лишних вопросов задавать не стал. Он и так под впечатлением от проделанной работы. У него появилось ощущение, что Кипр снимется с якоря и уплывет в открытое море подобно кораблю. И что там его несколько лет кряду будет носить по волнам, не давая пристать к берегу. Я сам слышал, как он говорил об этом своему зятю, который стоит тут же. Этот мужик даже не понимает, насколько он прав.

— Поехали отсюда, — повернулся я к Тарису, который привычно расположился у меня за плечом. — Когда откроется море, новых людей в Энгоми не принимать. И в других портах Кипра тоже.

— А что же с ними делать, государь? — широко раскрыл тот глаза. — Вот приехала семья голодранцев с островов работу искать и новой жизни. И куда их?

— Хм… — задумался я. — разошли весть по всем портам. Если владелец корабля или купец посадит на борт пассажира без обратного билета, то сам повезет его назад. За свой счет. Срок пребывания на Кипре — не более недели. Корабль должен будет увезти тех, кого привез, иначе не выйдет из порта. Сдавать дома, комнаты и углы приезжим теперь только через Службу охранения. А, нет… С весны вообще не сдавать! А те, кому уже сдали, должны на учет в твоей службе встать.

— А где же бездомным жить теперь, государь? — еще больше удивился Тарис.

— Я тебе чуть позже скажу, — усмехнулся я, осененный невероятно простой и прибыльной идеей. Вот я осел!

Цокающая копытами кавалькада проскакала по зимнему городу до самого акрополя. В это время года бывает довольно прохладно, а с моря то и дело налетают порывы ледяного ветра. Из порта выходят лишь самые умелые, и только в хорошую погоду. В Египет и города Финикии теперь плавают вдоль берега, не рискуя уходить в открытое море. Жизнь замерла и стала безумно скучна, ведь новогодние праздники уже закончились, а день Великой матери еще не скоро. Потому-то народ сидит дома и играет в настольные игры, номенклатура которых уже превысила всяческое понимание.

Улицу Процессий теперь узнать сложно. Простенькие изначально дома скороспелой аристократии и купцов преображаются на глазах. Мода на краску ушла отсюда, переместившись в кварталы победнее, и дома обкладываются панелями из резного камня, превращая улицу в роскошный каменный желоб. Здесь нет обычая высаживать деревья, а потому выглядит все это совершенно сюрреалистически. Я голову сломал, пытаясь вспомнить, было ли нечто подобное в какой-либо культуре, но ничего даже близко похожего в голову не приходило. Мы тут у себя породили какой-то крито-микенско-египетский симбиоз, куда были привнесены легкие оттенки средневековой Европы. Строгие фасады без окон, а за ними — пышная роспись и яркие краски. А наши храмы и вовсе больше похожи на римский Пантеон, чем на своих вавилонских и египетских собратьев. На греческих они похожи быть не могут, потому что на материке вообще никаких храмов еще нет. Их заменяют уличные жертвенники и царские дворцы.