Спарта зависит от ванакса Энея. Не будь торговли, не появился бы в мегароне вместо дощатого ложа огромный стол из угаритского кедра, украшенный искусной резьбой. И кресел на львиных лапах не появилось бы тоже. И уж точно, на шее басилейи Хеленэ не висело бы ожерелье из настоящего лазурита, и не скрепляла бы льняные волосы диадема, расшитая египетской бирюзой. Мода с востока проникала в богатые дома, беспощадно сметая дедовское наследие.

В этой семье нет любви, зато водятся серебряные драхмы. Шерсть, масло и древесный уголь исправно едут на Сифнос, как было заведено еще поминаемой здесь недобрым словом госпожой Феано. Менелай больше не вспоминает ни ее, ни своего сына. У него подрастает Никострат, рожденный очередной наложницей, и он признал его по всем правилам. С Хеленэ у них детей больше не будет, они не спят вместе. Госпожа испытывает к своему мужу такое отвращение, что он поначалу силой ее брал. А теперь вот даже это делать перестал. Смирился с тем, что проиграл покойному пастушку Парису, память которого басилейя Хеленэ почитает открыто. Дочь Гермиона едва терпит свою мать, которая бросила ее ради нового мужа. Такой вот дом посетил Калхас. Здесь царит ледяной холод даже в самый лютый зной.

— Что сейчас в мире происходит, почтенный Калхас? — спросила Хеленэ. — У нас вот в Спарте не происходит совсем ничего. Лев задрал корову — разговоров на год. Отважный царь Менелай убил льва, который задрал корову — разговоров еще на год.

— Что происходит? — пожевал губами Калахас. — Много всего странного происходит, госпожа. Но все во благо. Разбой на море еще есть, но куда меньше, чем раньше. Могут на рудники сослать за это, а могут и распять, если душегубство или кража свободного человека доказана.

— Да что в этом такого-то? — в сердцах воскликнул Менелай. — Законное право отважных взять чужое и сделать своим. А про баб и речи нет. От веку мы ходили на острова и рабынь приводили. Что за порядки такие!

— А если в Спарту войско ванакса придет, басилей Менелай? — спокойно спросил Калхас. — Тогда и он в своем праве будет. Он силен, ты слаб. У тебя две сотни воинов, у него же их тысячи. Он возьмет твое достояние, а тебя самого убьет. Но ведь ванакс Эней не делает этого, потому что ты поехал в Микены и у жертвенника бога Диво признал себя его сыном. Давно ли случались набеги на твои земли? Даже критяне не балуют так, как раньше, боятся его силы. И мимо Китеры теперь купцам проплыть можно. Тебя ведь самого его закон защищает.

— Я защищаю себя своим мечом, — хмуро буркнул Менелай, погрузив нос и усы в кубок, чтобы не видеть язвительной улыбки собственной жены.

— А еще, госпожа, — заговорщицким голосом произнес Калахас, — в Энгоми высокородные дамы теперь льняные платья носят, в мельчайшую складочку собранные. У моей жены такое есть. И обошлось оно столько, что и выговорить страшно. Я вам скажу, мастерицы, которые умеют такие платья шить, за год дом за стеной Энгоми покупают. Сложнейшее дело, госпожа. И нагревают ту ткань, и пчелиным воском пропитывают, и в костяных пластинах зажимают. Зато, если у какой богачки такого платья нет, то на нее теперь, как на пастушку простую смотрят. Не человек она для гордячек наших.

— Да неужто? — всплеснула руками Хеленэ и глупо захлопала белесыми ресницами. Ей подобная роскошь даже во сне привидеться не могла.

— Я вам закажу такое, — ответил Калхас, макая лепешку в вино. — Купцы с другим товаром привезут.

— У тебя что, жена появилась? — с брезгливым любопытством спросил Менелай, который необходимость сидеть за одним столом с худородным судьей считал немалым для себя унижением. Да и чисто выскобленный загорелый череп, и повязка на глазу вызывали у Менелая лишь отторжение. Уж очень непривычен вид судьи здесь, где прическа — главная краса спартанского мужа.

— Мою жену зовут Поликсена, — спокойно ответил Калхас. — Она хорошего рода. Ее отец — царь Париама, правитель Вилусы. Ты должен его помнить, мы же осаждали его город. Государь возвысил меня, сделав своим родственником.

— Вот даже как? — изумленно посмотрел на него Менелай, а потом криво ухмыльнулся. — Значит, и мне ты теперь тоже родня. По жене…

Хеленэ, из глаз которой брызнули слезы, выскочила из-за стола, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, и пропала в полутемных коридорах дворца. Только дверь хлопнула где-то вдалеке.

— Пора, — тяжело поднялся Менелай. — Люди ждут.

От царского дворца до священного дуба — рукой подать, а уж на колеснице — так и вовсе. Калхас, который торжественно облачился в свой страхолюдный шлем, важно прошел через людское море, тут же расступившееся перед ним, и сел на свое место. Шепотки в толпе смолкли, и на него уставились сотни любопытных глаз.

— Славьте Морского бога, люди, и царя Энея, сына его! — пророкотал он.

— Вам дозволено принести свои жалобы к стопам судьи Калхаса, — важно произнес писец, макнувший гусиное перо в чернила из дубовых орешков. — Кто будет первым?

— Вот ты! — Калхас повернул жуткий хрустальный глаз в сторону бабы, стоявшей ближе всех. Та обрадовалась поначалу, но, сделав шаг вперед, впилась взглядом в жуткую маску, через которую на нее взирал сам бог, побледнела и осела наземь, потеряв сознание от ужаса.

— Следующий! — скучающим голосом произнес писец, привыкший к таким зрелищам. Чуть ли не каждый раз случалось подобное.

— Я! Я! — вылез вперед крестьянин в одной набедренной повязке. — На соседа жалоба у меня. Великий судья, рассуди нас. Скажи, чья это коза…

Четыре дюжины без двух, — уныло подумал Калхас, который вернул хозяевам именно такое количество уворованных соседями коз. — Царь Эней, спасибо тебе! Научил, как с этими убогими поступать. Кабы не мудрость твоя, я бы, наверное, уже бросился на меч…

В то же самое время. Где-то у побережья Сицилии.

Огромный остров они обходили пятнадцать дней. Небыстро, можно было бы сделать это двое быстрее, да только спешка здесь ни к чему. Воды незнакомые, люди недобрые. Так зачем спешить? По всему Великому морю царит освященный веками обычай: если чужак высадился на твой берег, убей его тут же. Все так и делали, наученные мудростью предков, принося в жертву всех, кого морские боги приводили к порогу их дома. С этим кораблем так не получалось. Семь десятков крепких мужей с добрым оружием, и бронзовый нос, который играючи отправит на дно любую лохань, что сиканы смогут вывести в море. Одиссей был очень доволен собой. Он уже дошел дальше, чем кто-либо их ахейского народа, и достиг западного мыса, за которым повернул на восток. Да о нем песни складывать будут, когда он возвратится. Или если возвратится…

— Какая богатая земля! — шептал писец Корос, который жадно поедал глазами покрытые дубравами холмы и колосящиеся поля.

Он, выросший на крошечном островке, и подумать не мог, что бывает такое великолепие. Даже Кипр куда меньше, чем Сикания, и куда хуже для ведения хозяйства. Корос мог объясниться на языке сиканов, и все переговоры с вождями вел именно он, примечая каждую деталь.

Бедная земля Сикания, но одновременно и безмерно богатая. Нет таких полей и пастбищ на востоке. Ни у одного царя нет. А тут нищие роды ковыряют плодороднейшую землю деревянной сохой, пасут скот на бескрайних лугах и при этом с огромным трудом отбиваются от сикулов, которые всеми правдами и неправдами лезут сюда из разоренной Италии. Еще бы. Тут ведь и дождей больше, и леса много, и земля родит.[166] Сикулы на востоке острова уже прочно обосновались. Они, в отличие от сиканов, умеют железо обрабатывать.

— Драпан…или Трапани… — прилежно высунув кончик языка, записал Корос.

Самая западная точка Сикании и совершенно бесподобная гавань. Они нашли ее. У Короса непростая задача — найти четыре места для городов, которые господин обозначил на своем рисунке. Первое они нашли легко — остров Ортигия, на котором бьет источник сладкой воды. Там встанет город Сиракузы. Второе место — Драпан, и оно тоже найдено. Остались только Палермо и Мессина, которая запирает Сциллу и Харибду со стороны острова.