Да кто меня туда теперь позовет, — обреченно думала Эрано, но мужественно, изо всех сил молчала.

— Я буду передавать весь улов пять лет, — сказала она, когда молчание стало совсем уж тягостным. Казалось, его можно было резать ножом.

— Семь, — прошептала она, совершенно сникнув. Она решила, что лучше умрет, чем отдаст корабли.

— Хорошо, — ванасса хлопнула в ладоши, по какой-то странной прихоти не желая добивать ее сегодня. — Эрано! Милочка! Кофе совсем остыл. А пирожное! Попробуй, оно великолепно!

В чем подвох? — думала Эрано, механически пережевывая нежнейший десерт. — В чем же подвох? Он точно есть. Не зря у этого толстомордого труса такая довольная морда. Он не стал снимать Клеона с командования. Почему? Неужели это ловушка?

Собственный дом я все же получил. Невеликий труд, когда можешь согнать на эту работу полсотни человек. Закопали в землю столбы, поставили укосины, забили промежутки всякой дрянью, и стены готовы. Если не ошибаюсь, это тот самый европейский фахверк, умиляющий диких русских туристов своей кукольной красотой. Весело гомонящие бабы намешали глины со свежим навозом в качестве пластификатора и армирующего волокна, а потом обмазали стены, придав им совершенно законченный вид. В это время их мужья сгородили высоченную кровлю из жердей, уложили плотно увязанные снопы, и вуаля, дом готов. Огромный, на две комнаты, квадратов сорок. Нет, пожалуй, на все сорок два. Все гадали, к чему нам троим такая роскошь, но дельных мыслей ни у кого не нашлось. Списали на юную блажь и дурные привычки, усвоенные в далеких землях. В центре сложили очаг из тяжелых валунов, который разожгли к нашему приходу. Новое жилище наполнилось дымом, который лениво потянулся к дыре под крышей, облизывая по пути стропила, чистые, без единого еще пятнышка сажи.

— Ну хоть так, — тоскливо кивнула Эпона, которая уже поняла, что банные процедуры пока придется проводить в шалаше, где на раскаленные камни плещут водой. Люди там потеют, отскребают грязь, а затем моются в простой речной воде. Вот такая она, деревенская жизнь. Можно было бы подумать про строительство акведука, но, во-первых, у нас таких денег и близко нет. Во-вторых, наши мастера тупо не умеют. И в-третьих, в свете назревающих событий, для кого я его построю? Слава богам, Эпона это понимала тоже, а потому банный шалаш курился дымком с небывалой тут частотой.

Следующий наш каприз взорвал весь Кабиллонум, причем дважды. Первый раз, когда мы застелили соломенный тюфяк простыней, и второй, когда Эпона сшила пододеяльник и наволочки. После этого я стал замечать, что люди обходят меня по широкой дуге и на всякий случай держатся за амулет Беленуса, отгоняющий злых духов. Про пуховые подушки здесь что-то неотчетливое слышали, но зачем нужно засовывать один мешок из дорогостоящей ткани в другой мешок из точно такой ткани, решительно не понимали. Впрочем, я уже был выше сплетен. Я все меньше гонял зайцев, и все больше заучивал наизусть длиннейшие гимны и прислуживал отцу на молениях, одетый в белоснежный балахон до пят. А еще я очень удачно вскрыл парочку на редкость плохих гнойников, спустил воду из брюха желтушного, умирающего непонятно от чего амбакта, и даже сделал пластику пупочной грыжи вместе с Эпоной. Я знал как, а у нее руки прямые оказались.

Странные бытовые привычки и статус начинающего друида понемногу переводили меня в разряд людей, слабо понимаемых окружающими. Моей жене приходилось еще хуже. Она здесь, единственная из женщин, умела читать. И более того, читать любила. А та свирепая эффективность, с которой она научила жизни местных повитух, еще больше отдалила от нее людей. И даже поразительно низкая смертность в родах, которые она принимала, горожан пугала. А уж когда ее застали с пистолетом, дырявящую мишень, опасение превратилось в нечто большее. Нас не понимали, и нас обоих начинали откровенно побаиваться.

Безумную зимнюю скуку развеял караван, пришедший в наши земли с востока. Ожидаемый мной груз привезли намного раньше, чем я надеялся. Получается, он миновал альпийские перевалы еще осенью. И вот что бы это значило?

Агис шел по воду. Как и обещал господин сотник, из нарядов он почти не вылезал, а потому никаких сил на сказки у него уже не оставалось. Чтобы у стоявших в лагере солдат не бродила лишняя дурь, их гоняли до седьмого пота и вовремя подвозили свежих шлюх из Массилии. Здесь им торчать еще пару месяцев. Какая-то фигура в кустах. Агис напрягся, но увидев знакомый силуэт, выдохнул. Он подошел и вежливо кашлянул.

— Неф, старый мул, ты опять взялся за свое? На костер захотел?

Самого пожилого солдата в легионе завали Нефер… чего-то там. Был он египтянином и имя имел соответствующее, такое, которое ни один нормальный человек выговорить не мог. Египтян в пехоту брали редко, потому что талассийцев они люто презирали, а те отвечали им полнейшей взаимностью. Это неизбежно приводило к вражде внутри сотен, а кому из командиров это нужно? Так за долгие столетия и сложилось, что египтяне в армии были великой редкостью, несмотря на то что солдатами этот народ оказался дисциплинированными и выносливыми. Неф, как и полагалось сыну своей земли, друзей не имел, и только Агис мог как-то приблизиться к этому званию. Неф уважал Агиса за то, что тот его не сдал, поймав за принесением жертв Сету.

— Ты знаешь, кто я? — спросил вдруг Неф, пряча за пазуху фигурку человека с уродливой башкой и ослиными ушами. — И сколько мне лет?

— Не знаю, — помотал головой Агис и уселся на камень. — Ты же не говорил никогда.

— Мне пятьдесят пять, — грустно улыбнулся Неф, отчего его лицо зазмеилось трещинами, став похожим на кору старого дуба. — Я попал в легион, когда мне было тридцать.

— Тридцать! — ахнул Агис. — Да как тебя взяли-то!

— Я эвпатрид из знатной семьи, — из нелюдимого египтянина рассказ вдруг полился потоком. — Моему роду тысячи лет. И пока Талассия не захватила Землю Возлюбленную, мои предки служили богу Сету в Пер-Рамзесе. Это вы сделали Сета абсолютным злом. В моей стране он был покровителем воинов и царей. Последние цари Рамзесы поклонялись именно ему. Я жрец Сета в пятьдесят третьем поколении, Агис. А мои дети не будут ему служить, потому что у меня больше нет детей. Они умерли в нищете, на тяжелой работе. И сыновья, и дочери, и жена. На нас донесли, мою семью лишили всего, а меня отправили служить. Вот так.

— Да ладно тебе, дружище, — по-простецки хлопнул его по плечу Агис. — Вот победим, получишь свою землю, возьмешь за себя двух рыжеволосых девок и заделаешь им дюжину ребятишек. Захочешь, сам будешь работать, а не захочешь, посадишь арендаторов. Так, конечно, денег поменьше, но зато самому спину гнуть не придется. Разве не в этом солдатское счастье? Разве не за это мы умираем? Да все разговоры у костра только о земле, бабах и коровах, и ни о чем больше.

— Я точно живу не для этого, — в глазах египтянина появилась боль. — Какие девки, Агис? Посмотри на меня! Мне скоро держать ответ на последнем суде. А что я скажу Осирису? Что позволил растоптать тех, кого любил, а потом воевал за своего врага? Что я трус?

— Ты точно не трус, — уверенно ответил Агис. — Ты же двадцать лет в пехоте. Уже подох бы давно. Люди с сердцем оленя и года не протянут с пикой в руках.

— Эй, служивые! — арбалетчик Тойо раздвинул ветки кустов. — Вода себя не наносит. Мы тут не нанимались за вас пахать.

— Пойдем, достойнейший Агис, — египтянин поднялся, отряхнул колени и добавил. — Этот солдат прав. Вода сама себя не наносит.

Эту чернявую рожу я точно где-то видел. А где? В конторе Спури я его видел. Ну конечно! Это один из его многочисленных родственников, тот самый, что открывал мне дверь и наслаждался кровопусканием, которое Эпона устроила купцу Доримаху.

— Э-э-э… — я, изображая вежливость, описал в воздухе какую-то загадочную фигуру.

— Арнт Спуриала Витини, господин, — белозубо улыбнулся тот, понимая, что имени я его не знаю, а если когда-то и знал, то по ненадобности забыл.