— Правда, — кивнул я. — Я поставлю ему статую и посвящу ему храм. А имена всех спартанцев, что были с ним в том ущелье, высекут на обелиске. Их имена не забудут вовеки. Скоро ты услышишь песни об этой битве.

— Я уже кое-что слышал, — усмехнулся Орест. — Про великую любовь Тимофея и Феано, и про Родос, который отдали за нее. Я же помню эту бабу, она наложница моего отца. Неужели и это правда?

— Каждое слово, — кивнул я. — Тимофей хотел золотом выкуп отдать, а я попросил остров. Ну, он и согласился.

— Это они Электру убили, — глухо произнес Орест. — Я хотел добраться до Иберии, но уж больно далеко. Подумал, лучше тебя прикончу. Ты куда ближе.

— И что же не прикончил? — с любопытством спросил его я.

— Понял многое, — криво ухмыльнулся он. — Походил по Энгоми, с людьми поговорил и понял, что не хочу убивать тебя. Ты куда лучший царь, чем я бы стал. А раз так, то, убив тебя, я не восстановлю справедливость, а еще больше ее нарушу. Нет у меня к тебе больше зла, царь Эней. Прошла ненависть. А раз так, то и жить мне незачем.

— Зачем ты пришел? — спросил его я. — Бросься на меч. Или напади на отряд воинов. Или со скалы прыгни. Мало ли способов умереть.

— Я ведь знаю, что ты меня убить хочешь, — поднял он на меня упрямый взгляд. — Так вот он я. Не нужно меня больше искать, я сам пришел. А за это о последней милости тебя прошу. Похорони меня в Микенах, в некрополе предков. Дядька Меналай сказал, что лисы растащат мое тело, и некому будет даже помочиться на мою могилу. Не хочу себе такой судьбы, больше любой смерти ее страшусь. Казни меня и положи рядом с отцом. Мать и сестра Хрисофемида омоют мое тело, а потом оплачут по обычаю. Они будут приносить жертвы за мое посмертие, я это точно знаю. Помоги. Кроме тебя такое никому не под силу.

— Ты точно хочешь умереть? — прищурился я. — Ты молод, силен, и многое можешь сделать. Ты еще можешь начать новую жизнь.

— Но почему? — непонимающе посмотрел он на меня.

— Если ты сам пришел на смерть, то зачем мне тебя убивать? — пояснил я. — Ты уже получил свое наказание, а смерть станет тебе наградой. Врагу не пожелаешь того, что ты уже испытал. И того, что испытаешь еще. Твоя жена и дети зовут тебя по ночам. Тебе снится друг Пилад и сестра Электра, которую именно ты привел на смерть. Ей неплохо жилось тут, поверь. Ты ведь каждый день плачешь и молишь богов о прощении. Так что казнить я тебя не стану, ты сам себе палач. Твоя жизнь и так окончена, царевич.

— Ты прав, окончена моя жизнь, — растерянно сказал он. — Я со страхом жду наступления ночи. Я вижу во сне лица тех, кого любил. И что мне теперь делать?

— Подойди и склони голову, — сказал я, а когда он сделал это, произнес. — Я, ванакс Эней, властью, данной мне богами, объявляю Ореста из дома Атридов умершим. Также я объявляю о рождении нового человека по имени Афетес.

— Прощенный? — удивленно посмотрел он на меня. — Ты назвал меня Прощенным?

— Назвал, — кивнул я. — Орест умер, а его вина умерла вместе с ним. Тебя проводят в загородный дом, Афетес. Я скажу, что тебе нужно будет делать дальше.

— Я уплыву далеко отсюда? — догадался он.

— Ты даже не представляешь, насколько, — ответил я. — И ты начнешь там новую жизнь. Если сможешь.

— Согласен, — решительно кивнул он. — А если погибну, то и пусть.

Ореста увели, а я глубоко задумался. А правда, зачем я это сделал? Я поддался какому-то неясному чувству, которое томилось у меня в груди. Но в тот момент я точно знал, что поступил правильно. И это чувство правоты становится крепче с каждым мгновением.

— С Атридов все началось, на Атридах все и закончилось, — негромко сказала Кассандра. — Ты разорвал порочный круг этой семьи, проклятой богами. Он должен был умереть, но не умер…

— Как раз нет, — покачал я головой. — Он не должен был умереть. Ему и его детям суждено было править Микенами до самого конца. Иллирийцы сожгли бы их. Такова судьба, которая изменилась. А я всего лишь попытался восстановить правильный ход событий. Ну, как смог…

— Так это ты все изменил! — со страхом уставилась на меня Кассандра. — Я ведь давно поняла, что все дело в тебе! Трое суждено было пасть!

— Суждено, — кивнул я.

— А мне? — ее голос дрогнул. — Что суждено было мне?

— Тебе было суждено стать наложницей Агамемнона, родить ему детей, а потом умереть вместе с ним, — зачем-то ответил я. — Клитемнестра зарубила бы тебя.

— Вот сука! — возмутилась Кассандра. — А я ей еще рецепт своих булочек дала!

— Не переживай, Орест отомстил бы за твою смерть, — успокоил я ее.

— Тьфу ты! — расстроилась она. — Я даже убивать его расхотела. Как все запутанно!

Она помолчала, а потом спросила.

— Признайся, государь, ты кто? Ты не можешь быть человеком, но ты человек. Ты слышишь волю богов? Или ты все-таки бог, сошедший на землю, воплоти? Ты и есть Серапис, рожденный Посейдоном и Великой Матерью?

— Нет, сестрица, — покачал я головой. — Я не бог, но точно послан кем-то свыше. Я пришел в этот забытый людьми мир, и он погиб безвозвратно. Зато на его месте появился мир новый, совершенно мне непонятный. Знаешь, о чем я жалею больше всего? О том, что не увижу, чем же закончатся мои труды.

Третье сияние Маат. Год 225 восстановления священного порядка. Месяц пятый. Массилия.

Бренн пялился в бездонный черный потолок, и никак не мог заснуть. Проклятая темень угнетала, но выбора у него все равно нет. Ночью ученикам свет не полагается, ибо нечего жечь впустую масло и китовый жир. Они денег стоят, а до ветра можно и на ощупь сходить. Так сказал господин ментор, когда его сюда привезли. Спорить нельзя. Ученику вообще ничего нельзя. Ему должно быть присуще смирение и преклонение перед высшими, которые дарят привезенному из диких земель олуху толику своих бесценных знаний. Так опять же господин ментор сказал.

Вообще, все, кто никогда не покидал владений благословенного ванакса Архелая II, да правит он вечно, думали, что за отрогами Севенн жизни нет. Там, в диком Загорье, бегают полудемоны-полулюди, одетые в вонючие шкуры, и вытирают задницу рукой. Когда Бренн пытался доказать, что это не так, на него смотрели в лучшем случае с ледяным равнодушием, а в худшем — с презрением и брезгливостью, как на бродячую собаку. Он ведь не гражданин Вечной Автократории(1). Он даже не совсем человек. Он заложник, присланный из-за гор во владения царя царей. Его кормят за счет казны, учат за счет казны, одевают за счет казны и даже развлекают за счет казны. Ему дают возможность приблизиться к званию человека, и потому он должен любить свою новую родину и восхищаться ей. И уж никак не пытаться объяснить истинным людям, что в забытой всеми богами Бибракте, где он родился, тоже есть водопровод и отхожие ямы. Это даже как-то невежливо с его стороны.

Надо сказать, на всем потоке Бренн был такой один. Только он смотрел на происходящее скептически. Остальные отроки и отроковицы пребывали в полном восторге от общественных бань, ипподрома, библиотек и неописуемых красот храмов и дворцов. Они слушали господ менторов, раскрыв рот, понемногу забывая свою прошлую жизнь. Да и немудрено. Заложников семи-восьми лет привозили в Массилию возами, как цыплят, забирая их из семей знатнейших всадников и друидов Кельтики. Их, кстати, заложниками называть стыдились. Считалось, что детей отдают в учение, что полностью соответствовало истине. Образование отпрыски знати получали куда лучшее, чем в школах Аллезии, Герговии или Бибракты. После восьми лет в гимнасии отроков возвращали домой, поселив в них самые радужные воспоминания о пребывании в землях Автократории. Наиболее везучим из ребят удавалось поступить на службу и получить полное гражданство, а почти все девушки становились вторыми или третьими женами какого-нибудь жреца или эвпатрида не из высшей знати. Их, собственно, для этого сюда и посылали, чтобы в гимнасии с них стряхнули луковую шелуху, приучили брить ноги и отучили сморкаться на людях в два пальца. Чтобы повысить шансы на замужество, в заложники отдавали самых смазливых из дочерей знати. Все счастливцы потом писали восторженные письма домой, благословляя свою судьбу. Они становились легендой в собственном племени, а их семьи — объектом самой лютой зависти. И да, они никогда больше не видели своих родных, ибо незачем.