— Мало совсем, — покачал головой воин. — Упряжки волов, да коров немного. На ночь остановились. Воинов сотни три, но среди них раненых хватает.

— Убьем? — деловито поинтересовался Неоптолем.

— Само собой, — кивнул Элим. — За этим и пришли. А скажи мне, царь. Я слышал, ты должен был на Гермионе, дочери Менелаевой жениться? Почему не стал?

— Там сложно все, — поморщился Неоптолем. — Она сначала Оресту была обещана, потом в Трое Менелай мне захотел ее отдать. А после той войны я сам отказался. Дурная кровь в их роду, проклят он богами. Все мужи — братоубийцы и предатели, а бабы — изменницы своим супругам. Не хочу детей от такой. Позора себе не хочу. Я это при людях сказал, а Орест на меня взъелся за это. Он свой род превыше других ставит. Люди так говорили…

Иллирийцы, которых они догнали, уже поняли, что боя не избежать. Северяне поставили телеги дугой, прижавшись к лесистому склону высоченного холма, спрятали в кустах жен и детей, а сами приготовились к битве. Изможденные, грязные мужики с фанатично горящими глазами были уже не те, что шли на юг за новой жизнью. От сильного рода осталась едва ли четвертая часть, да и то лишь потому, что хороший проводник провел их в обход, через кручи Парнаса. Он вел их по таким местам, которые не каждый дельфийский пастух знает. Только так и спаслись, пока остальных резали на торных тропах, открыто глумясь над побежденными. Локры, фиванцы и афиняне гнали их как оленей, с гиканьем и смехом. И убивали, убивали, убивали… В плен не брали никого. Ни к чему рабы тем, кому жрать нечего. Только немного самых красивых девок, которым не хватило мужества броситься со скалы, пошли наложницами к врагу. Они просто хотели жить. Нельзя их за это упрекать.

Иллирийцы из племени яподов оценивали свои силы трезво. Всадников-фессалийцев полтысячи, а с ними ахейцы на колесницах. Нет у них в чистом поле ни малейшего шанса. В землю втопчут конскими копытами. Впрочем, и простая телега — невеликая защита. Она не спасет от острого жала, ищущего чужую плоть.

Всадники Элима лениво закружили перед караваном, пуская стрелу за стрелой. Острые жала летят в самую гущу людей, не щадя никого. Иллирийцы бьют в ответ, лишь изредка раня коней и всадников. Те умело держатся на расстоянии, подъезжая поближе к самому выстрелу. Простеганные куртки, плотно набитые льном, не взять простым луком охотника.

— Ты смотри! — ткнул пальцем Неоптолем. — Какой у тех двоих доспех богатый. У одного странный какой-то, а у второго — точно микенская работа. Наверное, снял с кого-то, сволочь. Такой панцирь быков восемь стоит, а то и все девять. Иному царю не стыдно надеть. Да и шлем… Убей меня гром! Да я же знаю этот шлем!

Неоптолем вдруг перестал стрелять, опустил лук и замолчал. На его широкой физиономии постепенно появлялось выражение неописуемого удивления. Он порывался что-то сказать, но не мог.

— Там… Там… — только и выговорил он.

— Да чего там? — не выдержал Элим.

— Это же Орест! — выдохнул Неоптолем. — Провалиться мне на этом самом месте, если не Орест. Бородой только зарос до глаз. Но это точно он. На отца очень похож. Я царя Агамемнона именно таким и помню.

— Мину серебра даю! — заорал Элим, тыча плетью в микенского царевича. — Мину серебра, кто мне живым вон того приведет! В богатом доспехе! И не вздумайте его убить! Шкуру спущу! Петлей ловите!

Фессалийцы заорали восторженно, но воин в богатом доспехе ждать не стал. Он тоже услышал приказ. Он развернулся и побежал в сторону заросшего соснами склона. Побежал, не обращая никакого внимания на крики проклинавшей его жены и на плач собственных детей. Он все решил для себя. Эти люди уже мертвецы, а ему умирать еще рано. У царевича Ореста остались незавершенные дела.

1 Согласно мифам, сын Ахиллеса Неоптолем по кличке Пирр, «Рыжий», получил предсказание Гелена, сына Приама, и ушел из Фтиотиды в Эпир. (Эпир — область Балкан, современная северо-западная Греция и южная Албания.) Он был женат на дочери царя Дориды Клеодая, внука Геракла. (Клеодай действовал в первых книгах этого цикла). Сын Неоптолема и Ланассы, получивший имя Пирр, стал родоначальником царского рода Пирридов, самыми известными представителями которого стала Олимпиада, мать Александра Македонского, и знаменитый враг римлян Пирр Эпирский. Таким образом, Александр происходил по матери от Ахиллеса, который, в свою очередь по отцу приходился правнуком Зевсу. Македонский царский род Агидов по мужской линии тоже происходил от Геракла, который опять-таки был сыном Зевса. Такая родословная наделяла царскую власть божественным статусом.

В то же самое время. Энгоми.

Осень сейчас так рано вступает в свои права, что зима наступает примерно в октябре. Еще пару лет назад в это время можно было купаться в море, а сейчас я смотрю на свинцовые волны, которые накатывают на берег, и поплотнее застегиваю кафтан. Ветер пронизывает насквозь, и пока все идет к тому, что и следующее лето окажется дерьмовым. А что это значит? Снова неурожай и набеги озверевших от голода племен, которые даже смерти теперь не боятся. Их режут целыми родами, а они все равно идут. Это Грецию успокоили, а Ближний Восток кипит как котел, да и Малая Азия тоже. Контингенты в Трое, Угарите и Милаванде только и делают, что отбиваются от мелких и крупных шаек. И на Сицилии неспокойно, и там идет перманентная война. И в Италии у Диомеда. И в Иберии, и в крошечном карфагенском анклаве, которым мы, как коготком, вцепились в африканский берег. Правда, напряжение понемногу ослабевает. Столько народу истреблено за последние два года, что волей-неволей количество еды приходит в соответствие количеству едоков. Да и самые буйные уже погибли, остались только относительно разумные и смирные. Такой вот противоестественный отбор у нас идет.

Негромкое дыхание сзади. Кто бы это мог быть? Это не Тарис, женщина. Я слышу легкий аромат благовоний. Клеопатра закрыла бы мне глаза руками, Креуса любит обнять сзади, а Береника и Арсиноя не способны простоять и двух секунд, чтобы не вылить на меня всю ту милую чепуху, что скопилась в их головках за день. Ведь новости про Мурку — это очень важно, это не может ждать. Кстати, моя жена сейчас не выходит из своих покоев, у нее опять начался токсикоз. Она не теряет надежды родить еще одного сына. Так что это точно не Креуса. Да и Клеопатре рожать со дня на день. Она не станет по лестницам подниматься. Так что выбор невелик.

— Слушаю тебя, сестрица, — произнес я, не поворачивая головы.

— Великая Мать! — не на шутку перепугалась Кассандра. — Я теперь неделю спать не буду. Как ты это сделал, государь?

— Вот так и сделал, — важно кивнул я, зная, что есть весьма ограниченный круг тех, кто допускается ко мне без доклада.

И вот зачем она жрала столько сдобы? Ведь на редкость симпатичная баба, полнота совсем не красит ее, как многих других. Ей идут такие формы, умеренно пышные, без болезненной худобы, к которой так стремились мои соотечественницы. Именно это я ей и сказал.

— Ты просто красотка, сестрица! Тебе невероятно идет пост.

— Кому-то, может, и идет, — хмуро пробурчала она, ничуть не обрадованная комплиментом. — А кого-то семья скоро рушиться начнет. Пришлось мужу пообещать, что когда вернется солнце, вернутся и прежние формы. Он теперь каждый день на небо смотрит и дни считает. Собственного мужика в постель силком тащу. Обидно до слез, государь.

— Дурак он у тебя, — в очередной раз утешил я ее. — Счастья своего не понимает.

— Я по делу, — поморщилась она, не желая, видимо, обсуждать семейную боль. — Голубь прилетел из Египта. Там суета началась во дворце, да такая, что скоро небу жарко станет. Я поначалу думала, что придется сестре Лаодике помочь, ан нет. Я считаю, там и так все идет как надо. Письма по дворцу гуляют, да такие, что только диву даешься. Царицу Тию они все-таки уговорили. Пообещали ее сыну царскую шапку, и она как будто разум потеряла. Вельможи-ааму у нее в покоях так и вьются…