Они провели в Афинах почти две недели. Тимофей гостил сначала у родителей, потом у сестры, и Феано с удивлением чувствовала, что ей нравится такая жизнь. Ей здесь было спокойно, как никогда. Ей не нужно думать, что сегодня надеть, чтобы не посчитали деревенщиной. Ей не нужно подбирать слова. Ей не нужно думать, какое впечатление и на кого она производит. Тут даже можно есть руками и облизывать пальцы, и никто косо не посмотрит. Ей уже очень давно не было так легко. По вечерам во двор набивались соседи, и Тимофей рассказывал, рассказывал, рассказывал. Про синий песок, про огромные камни, стоявшие на тонкой ножке, и про водяных быков, способных перекусить пополам лодку. Люди ахали, не веря, и тогда он молча показывал золотую цепь на своей шее, где скромно поблескивал массивный кулон с головой быка.

Эвпатрид, да еще столбовой. По всему Великому морю эти люди были наперечет, вызывая самую лютую зависть. Все знали про Кноссо, Пеллагона, Абариса и Хрисагона, нищих оборванцев, которых удача и воля царя царей забросила на самый верх. А теперь вот и Тимофей. Все афинские бабы строили ему глазки, и Феано к немалому своему удивлению, поняла, что ревнует его к ним. Вот так вот внезапно. А еще она поняла, что нравится ему, потому что этот суровый парень, прошедший огонь и воду, частенько мямлит при ней и несет всякую чушь.

Тимофей распустил весь свой немалый отряд, оставив только два десятка тех, с кем прошел полмира. Все Афины гудели, словно пчелиный улей. Сотня парней меньше, чем за месяц заработали по корове на брата. Да когда такое случалось? Ответ был прост. В том ларце, что они взяли в шатре Ореста, хранилась его доля добычи.

А потом, когда они остались одни, Тимофей вдруг спросил у Феано.

— Когда клятву свою выполнишь, пойдешь за меня?

Она задохнулась на мгновение, а потом ответила, едва сдерживая слезы.

— Не могу! Не могу, правда. Пошла бы! С охотой пошла! Но у меня жених есть.

— Кто? — сжал зубы Тимофей.

— Рамзес, царь Египта, — прошептала Феано, и он презрительно скривился.

— Могла бы просто сказать «нет». Зачем глумишься на мной?

Тимофей повернулся, чтобы выйти за дверь, но она догнала его и повисла на руке.

— Не уходи, прошу! Выслушай!

Феано повернула к нему заплаканное лицо.

— Не вру я! Так господин приказал. А если я за тебя пойду без его разрешения, ты умрешь! Безымянный придет за тобой.

— Это еще кто такой? — удивленно посмотрел на нее Тимофей.

— Убийца, — прошептала Феано, лицо которой прочертили дорожки слез. — Мне Электра сказала. Она в храме Наказующей служила. Это жрец богини. Он ее карающий меч. От него нет спасения.

— Да плевать, — сжал ее в объятиях Тимофей. — Я за тебя хоть сейчас готов умереть. Я и за куда меньшее головой рисковал.

— Тогда целуй! — совершенно логично заявила Феано и начала срывать одежду с того, кто когда-то украл ее и продал в рабство.

— Я и не знал, что так бывает, — шептал Тимофей, прижимая к себе разгоряченное женское тело. Облако иссиня-черных волос укутало их обоих, а Феано лежала рядом, устроив голову на его плече. Она водила по его груди острым ноготком и молчала.

— Знаешь, — произнесла она вдруг. — А мне пифия в Дельфах предсказала кое-что. Только я ничего не поняла.

— Что предсказала? — с любопытством спросил Тимофей. — Я слышал про тамошнее святилище. Люди говорят, сбывается многое. Только предсказания уж очень путанные.

— Тот, кто грязен, окажется чист, — произнесла нараспев Феано. — Тот, кто низок, станет высок. Тот, кто пойдет на закат, окажется на восходе. Тот, чье железное сердце я расплавлю в жертвеннике Великой Матери. Только он спасет.

— Та-а-к! — протянул Тимофей. — Надо подумать. Тот, кто грязен, окажется чист… Это же я. Был разбойник, а теперь уважаемый человек. Я перед законом чист, как младенец. Так сам государь сказал.

— Точно! — Феано приподнялась на локте и теперь смотрела на него расширенными глазами.

— Тот, кто низок, станет высок, — продолжил Тимофей. — Это опять я. Родился крестьянином, а стал знатным человеком. Столбовой эвпатрид. Выше некуда.

— Продолжай! — Феано смотрела на него остановившимся взглядом.

— Тот, кто пойдет на закат, окажется на восходе, — произнес Тимофей. — Это совсем просто. Я пошел за тобой на запад. А потом мы отправимся на Родос. Он на востоке. А вот дальше я не понял. Муть какая-то.

— Я, кажется, поняла! — прошептала Феано. — Что ты чувствуешь? Что у тебя сейчас здесь? — и она ткнула прямо туда, где билось его сердце.

— Огонь, — уверенно ответил Тимофей.

— Я расплавила твое железное сердце на жертвеннике Великой Матери, — торжествующе сказала она и снова уютно устроилась у него на плече. — Это любовь, священный дар богини. Вот что пифия мне предсказала.

— Тогда, получается, сами боги рассудили нам быть вместе? — задумчиво произнес Тимофей.

— Получается, так, — Феано зажмурила счастливые глаза. — Только сначала старуху убить надо. Тогда господин мне нипочем не откажет. Зря ты ребят распустил. Двумя десятками дворец Линдоса[190] не взять.

— Вот еще! — фыркнул Тимофей. — Царь Эней сказал, у нее добра не меньше чем на три таланта в золоте лежит. Не хватало еще делиться еще с этими босяками. Мне самому мало.

— Да как же ты его возьмешь? — в сердцах воскликнула Феано. — Линдос неприступен! Это же скала отвесная!

— У тебя есть платок? — спросил вдруг Тимофей. — Большой, плотный и очень дорогой. С богатой вышивкой, лучше золотой нитью.

— Нет такого, — растерянно ответила Феано. — А зачем он мне?

— Надо будет купить, — еще больше запутал ее Тимофей. — Если тут не найдем, поплывем в Навплион. Без этого платка нам дворец Поликсо нипочем не взять.

— И что, кроме платка, тебе больше ничего не нужно? — изумленно смотрела на него Феано.

— Ничего, — подтвердил Тимофей и снова жадно потянул ее к себе. — Платка будет вполне достаточно, а все остальное я в Энгоми получил. Говорю же, не хочу ни с кем делиться. Деньги очень нужны. У меня свадьба скоро.

Год 4 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Аркадия. Окрестности селения Стимфал.

Все-таки не зря я сюда пришел. Вконец остервенел народец без хозяйской руки. Моей то есть. Зрелище разоренного Коринфа и всей области до самых Арахнейских гор как будто бритвой по глазам ударили. Ну, Орест! Ну, дурак! Привел зверье лютое на земли, что подчинялись когда-то его отцу. Даже дорийцев, ненавидимых на Пелопоннесе, привел сюда. Да кто с ним после этого здесь будет дело иметь! Тут же ни коровы, ни овцы, ни поля не осталось. Все сожгли, потравили и разграбили. Взять в лоб Тенейский перевал они так и не смогли и откатились назад, пройдя в Аркадию вдоль берега Коринфского залива. Неудобная страна эта Греция. Порезана на куски горными хребтами, словно пицца. И пройти мимо тщательно охраняемых перевалов здесь крайне и крайне сложно. Каждый прыщ, сидящий в плодородной долине, называет себя царем и уверен в собственной недосягаемости именно потому, что его царство со всех сторон окружено горами. Впрочем, за пределами Аркадии их царями не называет никто. Вожди они, и точка.[191]

Защитить перевалы не так уж и сложно, а вот брать их по одному — задача адская. И ради чего? Это только в воображении интеллектуала пушкинских времен Аркадия — это благостная пастораль, где прекрасные пастушки пасут своих овечек, пока их женихи играют на кифарах. Да ничего подобного и в помине нет. Аркадия — это горы, а аркадяне — нищие отмороженные бандиты, которых даже османы с превеликим трудом успокаивали. Мало пахотной земли, зато много голодных детей. Потому-то эти люди режутся яростно и беспощадно с любым, кто придет в их благословенные горы.