— Смерти от меча прошу, — наместник уронил голову на грудь, показав воинскую косу на затылке. — Не позорьте мой род.

— Не-е-т! — медленно покачал головой Тимофей. — Ты такой милости недостоин. Тебя на закате зашьют в сырую шкуру.

Хетт понемногу начал дуреть от ужаса. Он не боялся смерти, но он боялся смерти позорной и мучительной. Нет для воина худшей судьбы. Да и этот жуткий парень с оловянными глазами нагонял на него липкий, лишающий сил страх.

— Всю ночь ты будешь думать о своем подлом поступке, — продолжил Тимофей. — А утром, когда солнце начнет припекать, кожа будет сохнуть и съеживаться. Твои кости изломает как сухие ветки, но сразу ты не умрешь, тварь. Ты будешь чувствовать боль каждый миг, пока жажда не доконает тебя.

— Не поступай со мной так! — взмолился хетт. — Зачем тебе это?

— Радоваться буду! — широко улыбнулся Тимофей. — Я всегда радуюсь, когда одной сволочью меньше становится. Я буду стоять рядом, слушать твои вопли и удовольствие получать. Я ведь обещал своему богу небывалую жертву, если спасусь. А тут ты случился, знатный хетт, да еще и царский родственник. Поверь, Эниалий, покровитель воинов, будет мной очень доволен. Он непременно дарует удачу на моем пути.

Тимофей повернулся и оглядел воинов, с любопытством слушающих разговор.

— А вы чего встали? — рявкнул он на них. — Вам же сказали, в этом городе арамеи убили всех. Два десятка на стены, пятеро к воротам, а остальным прочесать этот городишко. Собаки живой чтобы тут не осталось!

— Не нужно никого убивать, — положил руку на его локоть Кулли. — Хрисагон вывезет этих людей на Кипр, ими заселят несколько отдаленных деревень в горах.

— Да? — Тимофей изумленно замолчал, обдумывая совершенно новую для себя мысль. — Можно никого не убивать, значит… Вот бы никогда не подумал…

Год 3 от основания храма. Месяц шестой, Дивийон, великому небу посвященный и повороту к зиме светила небесного. 21 июня 1173 года до н. э.

Супружеские радости были прерваны бурным появлением дочери, которая уже бегала со скоростью молодой газели. Няньки, набранные из степенных теток, вырастивших с десяток внуков каждая, только охали и поминали Великую мать. Царевна Клеопатра спуску им не давала. Вот и сейчас она влезла на постель, ввинтилась ко мне под мышку и замерла. Креуса заморгала растерянная, но я махнул рукой. Пусть. Девчонка отца месяцами не видит.

— Господин мой, — недовольно произнесла жена. — Я отдам нашу дочь нянькам.

— Да ладно тебе, пусть побудет с нами, — примирительно сказал я, радуясь возможности передохнуть. Перед разлукой Креуса выжимала меня досуха.

— Как прикажешь, — не стала спорить царица и начала наматывать на палец короткий локон.

Нежное дыхание маленькой девочки и теплое тельце, доверчиво прижавшееся к моему боку, что может принести большее счастье. Я обнял дочь, которая тут же начала тереться носом о мой бородатый подбородок и хохотать. Это было ее любимым развлечением. Да, мне пришлось обрасти бородой. Лицо бреют только египтяне, но они не в счет. А для афинянина, лувийца, хаананея или вавилонянина свободный муж с голым подбородком — вещь сродни лысой женщине. То есть позор неописуемый. Чисто бритыми или с неряшливыми кустиками на лице в этой части света только евнухи ходят. Игнорировать общественную мораль я не могу, поэтому пришлось ввести моду на короткую бородку и обосновать это суровой военной необходимостью. Вдруг неприятель узрит неописуемую красоту, завитую в многоэтажные локоны, и схватит, лишив царя боеспособности. А? Вот то-то же!

Сегодня у меня последняя неделя перед отплытием в Лукку. Талава[158], небольшой городок лувийцев, измученных набегами соседей, просится в подданство. Я знаю это место, бывал там в прошлой жизни. На экскурсию ездил на Черепаший берег, что недалеко от Мармариса. Там вроде бы есть неплохая гавань, но лучше его осмотреть самому. Береговая линия поменялась за три тысячи лет очень сильно. Неохота вместо актива обзавестись чемоданом без ручки и черной дырой, в которую будут уходить деньги. Заодно хочу пройтись вдоль берега Амурру, потом лично проинспектировать верфи Угарита, а затем попутно осмотрю побережье Тархунтассы, Лукки и Арцавы. Или, как я сам себе напоминал со вздохом, курортов Сиде, Кемера, Мармариса и Бодрума. Правда, на разбойничьи гнезда эти берега сейчас похожи куда больше, чем на то место, где на пляже отдыхают расслабленные люди с коктейлем в руке. Мелкие княжества заперлись в анклавах горных ущелий, их царьки залезли на высокие кручи, опоясанные камнем, а в узких бухтах и устьях рек росла пиратская сила, которую истребить не мог никто до самого Помпея Великого. Эти парни сильно недовольны моими патрулями, разжиревшими на поставках рабсилы на рудники Серифоса. Они не верят, что их братьев и отцов выпустят через три года, да и все равно другого промысла, кроме рыбной ловли и морского разбоя не знают. Ну а то, что вменяемые купцы сбиваются теперь в огромные караваны, в перспективе приведет лишь к появлению огромных пиратских флотилий. Это ведь совершенно закономерно.

Хаос в моих водах потихоньку заканчивается, а вот на суше, там, где на мелкие осколки разлетелась империя хеттов, он только нарастает. Царства возникают и исчезают, словно пузыри после дождя. Пройдет еще не одно десятилетие, пока оформятся новые династии вместо сгинувшего без следа Суппилулиумы. Я ведь даже не знаю, что сейчас происходит в центральной Анатолии. Оттуда давненько не было вестей. Купцы обходят те места стороной, а более-менее нормальная жизнь есть сейчас лишь на побережье, где снуют корабли, соединяя строчками пенных следов ткань бытия. Дорога Солнца, так стали называть путь от Вавилона до Египта, проложенный через арамейские пески. Только ведь этого мало… Очень мало…

— Подъем, — скомандовал я и бережно взял на руки дочь, доверчиво прильнувшую к моей груди. Тут не принято слишком уж любить маленьких детей. Высокая смертность сказывается. Можно сойти с ума, если терять своих малышей одного за другим. А ведь именно так и происходит в голодные годы. Потому-то Креуса порой смотрит на меня недоуменно. Ей за всю жизнь от родного отца не перепало столько ласки, сколько Клеопатре достается за пару дней. Старый Приам своих дочерей в грош не ставил, а я вот детей балую.

— Пока ты будешь в отъезде, я прикажу сделать ремонт в твоих покоях, господин мой, — сказала Креуса, поднимаясь с постели. — Тут недостойно жить великому царю.

Я знал этот тон. Меня никто ни о чем не спрашивал. Меня просто ставили в известность. Может быть, она и права. Нужно начинать жить в соответствии со своим положением. Не мальчик уже. Двадцать лет минуло.

— Сегодня же праздник Бога Солнца! — вспомнил я. — Собирайся, царица! Без нас не начнут.

Огромный пустырь за городской стеной стал ареной для непривычного зрелища. Место выбрали с дальним прицелом. Здесь два высоких холма, а между ними — широкая ложбина, которая сегодня превратится в ристалище. Склоны с раннего утра заняла несметная толпа народа. Люди расселись прямо на земле, попивая вино и заедая его жареной рыбой, оливками и свежими лепешками. Коробейники разносили пирожки с разными начинками, что начали входить в моду. Кухня из царского дворца понемногу просачивается в массы. Пирожки пока кусаются, обол за штуку. Дорого, но вкусно.

Простонародье сидит на холмах, а знать и богатые купцы — на деревянных трибунах, убранных полотном. Роскошь неописуемая для людей, всю жизнь проходивших в набедренной повязке. Тут же ткани столько, что можно площадь перед храмом Великой матери выстелить. И это стало предметом самого вдумчивого анализа, где гребец с сидонской гаулы со знанием дела обсуждал сей факт с почтенным горшечником из пригорода Энгоми. Всему свету известно, что самые умные люди на свете — это водители такси. Здесь же за неимением таковых, роль всезнающих лидеров общественного мнения выполняют матросы. Их кругозор несравним с кругозором простого крестьянина, никогда не отходившего от места своего рождения дальше, чем на двадцать стадий.