Следующие несколько недель пронеслись в непрерывной суете. На носу праздник Осеннего равноденствия, куда съезжаются люди со всех концов Великого моря. У кого деньги есть, конечно. Паломничество по святым местам, шопинг, закупку товара и развлечения деловой народ совмещает теперь в одной поездке, отчего Энгоми в такие дни превращается в форменный муравейник. Все это время я был так занят, что, к стыду своему, несколько раз даже пробежку на полигоне отменил, отправляя туда одного Ила. А еще я совершенно упустил из виду, что уже неделю не наблюдаю в спальне собственную жену. А это на Креусу, отличавшуюся завидным постельным темпераментом, было совершенно непохоже. Последнее время она не давала мне спуску, как будто пытаясь отыграться за месяцы разлуки. У нее, в отличие от меня, нет подвластных басилеев с собственными рабынями. Схожу-ка к ней…

— Тебе нельзя сюда! — это было первое, что я услышал, войдя на женскую половину дворца.

— Царевна! — я так удивился, что даже не стал сердиться на младшую дочь. — Почему это мне нельзя? Это, вообще-то, мой собственный дворец.

— Маме нездоровится, — пояснила Береника, вставшая на моем пути в позе сахарницы. — Она не хочет, чтобы ты ее видел такой. Плохо ей.

— Она заболела? — удивился я. — Давай лекаря позовем.

— Да па! — закатила глаза Береника. — Что ж ты непонятливый такой! Мама дитя носит! Токсикоз у нее. С ведром она обнимается, если я вдруг непонятно сказала.

— Чего тут непонятного? — пробурчал я. — Просто поотвык, что у меня жена детей рожает. Ишь, какие деловые все стали! Это ведь я вас, козопасов, умным словам научил. Поеду за город. У меня там мастерская новая заработала.

Я был на месте уже через час. Огромный сарай, печи для обжига и небольшая пристань на берегу Педиеоса — вот и все хозяйство, смысл появления которого остался темен для всех, кроме нескольких человек. И впрямь, кому нужны эти невзрачные блестящие горшки? А их тут уже сотни. Они стоят в несколько рядов, безликие, одинаковые, никчемные…

— Господин, приветствую вас, — мастер-гончар согнул спину в глубоком поклоне.

— Как идут дела? — спросил я. — Глазуровку освоили?

— Да, господин, — ответил тот. — Ничего сложного. Немного пришлось повозиться с пропорциями золы, глины и песка. Но теперь все встало на свои места. Глазуровка получается тонкая и ровная, как вы и приказали.

— Пойдем в цех, — сказал я, и он открыл передо мной двери огромного сарая.

Десяток мастеров окунали готовые горшки в чаны с раствором глазури и ставили сушиться. Потом они пойдут на обжиг. Огромная печь, в которую двое крепких парней поддавали мехами воздух, уже загружена посудой.

— Сначала на медленном огне прокаливаем, господин, — пояснил мастер. — Нужно влагу выгнать. Потом еще восемь часов большой огонь. Потом сутки ждем, пока остынет.

— Хорошо, я доволен тобой, Иокаст, — ответит я, и тот замялся.

— Простите, господин, — спросил он. — А на кой-они нужны? Выходит дорого, а на вид горшок как горшок. И горло узкое очень, едва руку просунуть. Мы бы расписали их, да вы не велите.

— Потом узнаешь, — невесело усмехнулся я. — Когда время придет.

Не говорить же ему, что уже в следующем году я начну заготавливать что-то вроде пеммикана и порошка из сушеной рыбы. Целые ватаги охотников пойдут за Дунай, где будут бить тура, зубра и тарпана. Там это зверье водится в неимоверном количестве. А с ними пойдут бригады заготовителей, которые обкатают технологию за осень и зиму. Несколько волов, издыхающих от старости, уже забили, распустили их мясо на полоски и высушили. Сушеное мясо смешают с жиром и закатают в эту посуду. В обычном горшке, без глазури, все это пропадет, не продержавшись и года. А узкое горло легче герметизировать, чем широкое. Не стану я всего этого ему говорить. Не нужно нагонять панику. Когда придет год без лета, паники и так будет хоть отбавляй. Потому что этих лет будет несколько.

Год 12 от основания храма. День Осеннего равноденствия. г. Уасет. Верхний Египет.

Конец сезона Ахет, — это время, когда иссушающая жара уже спала, понемногу превращаясь в приятное тепло. Вода скоро отступит, напитав поля живительным илом, и на них выйдут миллионы людей, чтобы бросить в этот ил семена. Тут нет понятия осени, как на Кипре, есть лишь разливы священной реки, которым подчиняется все в этой стране. Лаодика уже привыкла к мерному течению здешней жизни, когда один год похож на другой, как два ячменных зерна. Безумный ритм Энгоми, который так поразил поначалу приехавшую с Милоса царевну, ей теперь только снился. Правда, она слышала, что новый порт на западе Дельты, откуда ей привозят серебро, тоже растет не по дням, а по часам, но здесь, в Фивах, все иначе. Огромный город засыпает с закатом, укрываясь одеялом пронзительной тишины.

Скука. Безумная скука пронизывает все ее существование. Три другие царицы разъехались по своим имениям, пока их господин отбыл в Мемфис, но и от отсутствия соперниц не стало веселее. Нестройное бренчание музыкантов и заунывное пение жриц из знатнейших семей приводили Лаодику в полнейшую тоску.

— А в Энгоми сейчас скачки! — мрачно вздохнула она, раскладывая сотый за этот день пасьянс. — Что ж тут скука такая! Если бы не карты, я бы крокодилу в пасть бросилась. Эней, братец мой милый. Ты и впрямь бог, как люди говорят. Такую хорошую штуку придумал.

— Что у тебя выходит, доченька? — участливо спросила Гекуба, которой томление дочери было понятно. Она привыкла к неспешному существованию царского гарема, но здесь царицы даже ткачеством не занимаются. На то специальные мастерицы имеются.

— То сбудется, то не сбудется, матушка, — отбросила карты Лаодика и повернула голову на шум. Кто-то вошел в ее покои.

— Пусть живет воплощенная Хатхор, здоровая и сильная, — торопливо склонился управляющий дворцом. — Будет ли угодно царице принять второго жреца Амона, благочестивого Рамсеснахта?

— Пусть войдет, — кивнула Лаодика, которая мельком взглянула в зеркало. Нет, тушь не поплыла, а прическа не растрепалась. Она села в кресло, привычно превратившись в прекрасную статую.

Второму жрецу Амона на вид лет тридцать пять. На его плечи наброшена шкура леопарда, а на груди висит золотой амулет в виде глаза Гора. Он опирается на посох, символ жреческой власти. Он статен, крепок телом, а в его глазах мелькает огонек высокомерия, царапнувший гневом сердце Лаодики. Он совершенно искренне презирает ее, как презирает всех чужеземцев без исключения.

— Да живет царская супруга Нейт-Амон, владычица Обеих земель, — зычным голосом произнес Рамсеснахт, склонив голову, украшенную высоким париком. — Пусть будут здоровы дети, которых она подарила сыну Ра.

— И тебе желаю здравствовать, слуга бога, — спокойно ответила Лаодика. — Что привело тебя в мои покои?

— Беспокойство привело, госпожа моя, — выпрямился Рамсеснахт, глядя куда-то в район подбородка Лаодики. Презрительное высокомерие в глазах жрец погасил, но оно все равно выпирало из него непроизвольно. Задранный орлиный нос, поджатые губы, побелевшие пальцы, сжимающие посох, говорили сами за себя…

— Поведай мне о нем, — Лаодика растянула губы в любезной улыбке. — Мое сердце в печали оттого, что столь достойный муж беспокоится о чем-то.

— Моя госпожа покровительствует новому богу, пришедшему из диких земель, — перешел к делу Рамсеснахт. — Его жрецы проповедуют страшные вещи, повергающие основы. Они достойны того, чтобы их побили камнями.

— За что же? — захлопала ресницами Лаодика. — Неужели за то, что они бесплатно лечат людей и утешают вдов?

— Возможно, госпожа не знает, но они внушают этим вдовам неподобающие мысли, — гордо выпрямился Рамсеснахт. — Отступники распространяют ложные идеи, смущающие умы. Люди начинают подвергать сомнению то, что является незыблемым.

— Чего ты хочешь, достопочтенный? — прямо спросила его Лаодика. — Я не слишком разбираюсь в божественных делах, но ничего странного или постыдного в учении жрецов Сераписа пока не встречала. Они учат почитать власть, любить своих родителей и детей, добросовестно трудиться и возносить молитвы богам.