— Ну до чего здоровы! — восхищенно крякнул Агис. — Мы им едва до носа достанем.

— Это им сегодня не поможет, — рассудительно ответил Неф, и тут снова ударила картечь, выкосив по десятку воинов в первом ряду наступающих.

— Ну вот, я же говорил, — меланхолично продолжил Неф, глядя, как музыкант с карниксом окровавленной куклой рухнул наземь, нелепо разбросав руки.

Пики опустить! — проревела труба, и перед строем каре упали сотни острых жал.

Первый ряд держит копья у пояса, а второй и третий — над плечом. Арбалетчики, оказавшиеся в этих густых смертоносных зарослях, сделали еще по залпу и отошли за спины товарищей.

— Держать строй! — крикнул десятник. — Держа-а-ать!

Первый натиск, он самый тяжелый. Ветераны знали это как никто другой. Дикари хорошо бьются, но плохо воюют. Агис отстраненно смотрел на врага, который лез на него с раззявленным в крике ртом, и прикидывал, а сколько он продержится против этакой туши один на один. Получалось, что продержится недолго. Меч длинный, руки длинные, кельт выше него на полголовы и на талант тяжелее. Задавит! К такому неутешительному выводу пришел Агис, точным ударом вскрыв вену на бедре могучего варвара. Как пить дать задавит.

Кельт задохнулся, побледнел и осел на землю, с воем зажимая кровь, толчками бьющую из ноги. Он очень молод по меркам Агиса. Ему лет двадцать пять. В таком возрасте не верят в смерть. В двадцать пять еще верят в подвиги. Кельт растерянно сидит на земле, серея на глазах, а через его тело с утробным воем лезут его товарищи, размахивая длинными клинками. Они хотят отрубить наконечник пики, но это не так-то и просто. Хрипло пропела труба, и каре сделало шаг вперед, насадив на копья тех, кто бился в первом ряду.

Никто в мире так больше не умеет, — с гордостью подумал Агис, не обращая внимания на дротик, ужаливший его в грудь. Кираса примет этот удар не заметив.

— Неф! — предупредительно крикнул он. — Наконечник сейчас отлетит! Уходи назад!

— Конечно, — выдохнул египтянин, загнав пику в брюхо врага так, что вытащить ее уже не смог. Он крикнул. — Сато! Меняемся!

Солдат, стоявший позади, молча повернулся боком, и Неф скрылся в глубине строя. Он возьмет пику у раненого, а потом вернется. Таких не слишком много, но они все-таки есть. Кто-то получил удар копьем, кого-то ударили булавой по шлему, дотянувшись до него каким-то немыслимым образом. Кому-то и вовсе попали в лицо камнем. Агис, оставшись один, не скучал. Он колол, отбивал чужие уколы и снова колол. И с каждым шагом каре ряды аллоброгов редели. Они редели ровно до того момента, пока не наступил закат кельтской ярости. Так всегда и бывает у варваров. Они или побеждают, или бегут. Они не умеют воевать по-настоящему, им не хватает терпения и выучки. Вот и сейчас аллоброги побежали, оставив на поле боя убитых и раненых, а из-за спин пикинеров вышли стрелки, ждавшие своей очереди, и спокойно разрядили им в спины арбалеты и ружья. Эти люди просто делали свою работу и делали ее хорошо.

Я смотрел с пригорка на то, как втрое большее войско аллоброгов разбивается о каре талассийских ветеранов, словно волна о скалу. Надо сказать, пронимает это зрелище до печенок. Идеально прямой квадрат, углы которого прикрывают стрелки, стоит непоколебимо. На него наседают с трех сторон, но не могут даже прожать строй. Каждая атака приводит к тому, что вокруг каре падают на землю еще несколько десятков человек. А потом они сделали шаг. А потом еще один. А потом еще и еще. Я смотрел, словно завороженный, на эту симфонию смерти, и не мог оторвать глаз. Это было страшно, и это было прекрасно в своей беспощадной эффективности.

— Хозяин! Да как они так делают? А?

Это подал голос Бойд, амбакт моего рода. Я запретил своим людям лезть в драку, и они не посмели ослушаться. А теперь вот радуются, что их там нет. Ни один из них не сомневался, что орда аллоброгов растерзает марширующую колонну, и все они ошиблись. Они виновато отводят глаза, потому что не умеют врать. Каждый из них недавно назвал меня трусом. Бойд стоит чуть позади и дышит так хрипло, словно сам бьется сейчас там. Я чувствую его страх. Мужик тридцати лет, сильный, как тур, и свирепый, как раненый кабан, боится до дрожи в коленях. Его тоже заворожил этот безупречный железный натиск, который истреблял воинов племени аллоброгов с эффективностью гильотины.

— Ты же знал, что их побьют? — на меня пристально уставились два десятка глаз. — Тебе это боги сказали, да?

— Знал, конечно, — повернул я коня. — Эти люди двадцать лет учились воевать. Поехали отсюда. Напасть из-за кустов нам больше не дадут. Надо придумывать новые фокусы.

— А что такое фокусы, хозяин? — заискивающе посмотрел мне в глаза Бойд.

Меня уже откровенно боялись, считая какой-то неизвестной разновидностью друида. Боевой разновидностью. Тут таких еще нет. Я первый.

— Помнишь, как баржа взорвалась? — спросил я. — Это был фокус. Через пару дней мы им покажем еще один. Пусть только дойдут до следующего ущелья.

Четвертое сияние Маат. Год 1 восстановления священного порядка. Месяц четвертый. Сиракузы.

Эрано, которую с горем пополам вернули на задворки дворцовой жизни, стояла в толпе эвпатридов, с удовлетворением отмечая, как они в панике отпрыгивают на пару шагов вбок, увидев ее рядом с собой. Некоторые и вовсе, не испытывая и толики стыда, проталкивались куда-нибудь подальше, словно она была заразна. Удовлетворение Эрано чувствовала исключительно из-за того, что не ошиблась в этих людях. Мелкая, подлая мразь, всегда готовая рукоплескать победителю. Все они пришли сюда, чтобы пресмыкаться перед Гектором и его мамашей, но старый хитрец Архелай, который за завесой карнавалов и фейерверков плел свою паутину, нанес точный, почти смертельный удар. Эрано специально пробилась в первые ряды, чтобы посмотреть на лица своих врагов, на Гектора и Хлою, бледность которой не мог скрыть даже слой румян толщиной в палец. Эрано упивалась этим зрелищем. Ванакс Архелай, которого тоже когда-то возвела на трон хитроумная мать, обставил всех непринужденно и красиво. Пять минут назад ванакс произнес несколько слов, которые перевернули с ног на голову всю политику Автократории.

— Моя дорогая сестра, — покровительственно пророкотал с трона Архелай, поглядывая на толпу знати с отеческой лаской в заплывших от частых возлияний глазах. — Твоя мысль о браке сына царского дома и дочерью канагена Фригии блестяща. Как и все твои мысли, впрочем. Но наша царственность считает, что правильным будет, если такая невеста достанется законному наследнику, Архелаю-младшему. Я боюсь, наш старинный враг усмотрит оскорбление для себя в том, что его любимая дочь выйдет замуж за человека, который может так и остаться слугой ванаксов, хоть и великим жрецом храма Священной крови. Пост этот важнейший, не спорю. Особенно… э-э-э… в свете последних событий. Но варвар может этого не оценить.

Все! Шах и мат. Хлоя хватает воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Гектор растерянно смотрит на мать и благоразумно молчит. А Эрано наслаждается этим моментом, как изысканным десертом. Ради такого стоит жить. Ради сегодняшнего дня она даже простит Архелаю погубленную молодость, увядшую красоту и то отвращение, что она испытывала, совсем еще юной входя в священный покой. Архелай показал всем, кто в доме хозяин. Его сын, хоть и болен, но заделать ребенка вполне может. А раз так, то права Гектора на престол могут стать призрачными. Если царевна с далекого востока родит мальчика, сын ванассы превратится не просто в эвпатрида с гербом, а в очень опасного родственника, от которого непременно избавятся, как от угрозы.

Эрано мысленно рукоплескала. Архелай позволил сестре провести всю работу, потратить горы своего золота на подарки, а потом забрал себе плоды ее трудов. Переговоры были непростыми. Мита, великий канаген Фригии, намеревался довести до конца дело отцов и отнять-таки у Автократории Хиос и Самос. Эти острова очень сложно оборонять. От материка их отделяет узкий пролив, который спокойно преодолеет хороший пловец.