— Ну, тоже ничего, — Ил похлопал царя Вавилонии по плечу и показал вперед. — Ты не безнадежен. Смотри на лагерь! Конница подошла.

Две конные алы уже сбили охранение и носились между телег, палаток и шатров, издевательски расстреливая всех подряд из луков или кромсая махайрами. Жуткие вопли донеслись и до поля боя, где в одном месте рубились уже на вершине вала, и тогда войско Элама вздохнуло, словно один человек.

— Окружили!

— Царь погиб!

— Окружили! Сзади обошли!

Если и есть слова, способные развернуть армию вспять, то они только что прозвучали. Царя Шутрука несли на руках. Он точно был жив, только оглушен, но воины уже потекли на левый берег, где сотни всадников ждали их, наложив стрелы на тетиву. Перейти Диялу будет нелегко.

— Я пойду, царственный? — спросил Кулли. — Мне ведь добивать нужно.

— Да, иди, — кивнул мальчишка, на губах которого змеилась гаденькая улыбка. — О твоем подвиге узнает все Двуречье, царь. О тебе песни петь будут. Ты ведь самого царя Шутрука сразил!

А чего это он улыбается? — напряженно думал Кулли, выстраивая мидян в колонну у ворот Дера. — Как будто обвесил меня на рынке. Или как будто свинец мне всучил вместо олова… Ах, ты ж… Я понял!

Да, теперь он на огромном крюке у царей далекого Энгоми. Он ведь невероятный герой, который сбросил с колесницы самого великого Шутрука, покорителя многих стран. И у него отныне и вовеки веков нет ни единого шанса замириться с Эламом. Такого позора ему никогда не простят.

— Вперед, храбрецы! — заорал Кулли, который совсем уж смирился со своей судьбой. С судьбой верного пса ванакса Энея. — Утопим этих дерьмоедов! Все, что в лагере есть, делим по обычаю! А все, что за рекой — ваше! Гуляем!

Полдень одного из следующих дней Кулли встречал на вершине зиккурата местного храма Шамаша. День Великого Солнца, когда ночь самая короткая в году, почитается и здесь. Пограничный Дер — это не Вавилон, не Дур-Унташ, и даже не заштатный Ниппур. В Дере храмы куда скромнее. Но все равно, святилище бога Солнца, поднятое на высокой платформе, царило над городом, пронзая своей крышей небеса. Жители Дера и подоспевшая знать Вавилонии запрудили все площади и улицы, с безумной надеждой глядя на человека, который теперь называется их царем. Он худ, но его худобу скрывает позолоченный доспех. Новый царь — отважный воин и милостивый владыка. Он не взял чужого имущества, а его воины не обидели женщин. Одного этого хватило, чтобы горожане благословляли его имя.

Жрец храма Шамаша, который с надеждой смотрел на тусклое, серое небо, разжег огонь в жертвеннике, а молодые жрецы затянули гимн. Сам царь, стоящий рядом, бросал в огонь кусок за куском, а потом вдруг жертвенник вспыхнул ярким пламенем. Высоченный столб огня поднялся и опал, вырвав всеобщий вздох.

— Жертвы царя угодны богу! — провозгласил жрец, и люди радостно закричали, бросив обниматься. У них было так мало поводов для радости все последние годы. А тут, как будто специально, солнце выглянуло из-за серых туч, на мгновение ослепив людей, отвыкших от такого простого и незатейливого чуда. Оно показалось и исчезло, но и этого было достаточно.

— Великие боги! — с надеждой прошептали горожане, утирая непрошеные слезы. — Да неужто солнышко к нам вернется? Видно, угоден богам великий царь!

— Славьте, люди, царя Мардук-нацир-алани-каниш-мататима! — закричал жрец, казну которого Кулли пополнил немалым подношением. — Его благословили боги! И власть его священна!

Жители города, вавилонская знать, да и кое-кто из мидян, устрашенных вспышкой огня в жертвеннике, опустились на колени и уткнулись лбом в землю. А бывший купец Кулли стоял над ними, воздев руки, и шептал сам себе.

— Я смог! Я победил! Пусть видят боги, все самое интересное только начинается. Мало надеть царскую шапку на голову. Эту голову еще нужно сохранить.

1 Здесь приведен реальный текст с посвятительной стелы царя Элама Шилхак-Иншушинака, второго сына Шутрук-Наххунте I.

В то же самое время.

Несколько благословенных, сытых лет позволили Феано и Тимофею потратиться на некоторые излишества. Так на вершине высокого холма появился небольшой храм в шестью колоннами по фасаду. Его сложили мастера из Энгоми. Феано хотела еще и статую богини заказать, но тут небо затянуло серой мглой, и внезапно всем стало не до того. Она только велела вытесать чашу нового жертвенника, намного больше и роскошнее, чем раньше, и на этом остановилась.

Сегодня праздник. Феано плавно водила руками, стоя у порога храма Великой Матери. Две юные царевны, сохранявшие необыкновенную торжественность, с поклонами подносили блюда, на которых лежали жертвы, и Феано бросала в пылающий огонь то горсть бобов, то кусок рыбы, то дичину. Тимофей предлагал вместо еды парочку рабов прирезать, но она после некоторого раздумья эту мысль отвергла. Пленники — жертва слишком дешевая, да и из Энгоми пришло разъяснение с правильным набором ритуалов, которыми должно Великую Мать славить. Там было особое указание про то, какие жертвы богине угодны, а какие нет. Феано к таким вещам относилась крайне серьезно. Да и вообще, пленных в жертву богам только дикари с Сикании приносят, да ливийцы кое-где. Эта мода понемногу отмирает.

— Уф! — подумала она, раз за разом повторяя привычные действия. — Хорошо, что статую не заказала. Вот бы ошиблась! Это ж какие деньжищи!

В письме написали, что все новые изваяния должны быть по единому канону изготовлены. Великая Мать с младенцем Сераписом на руках. Символ любви, материнства, плодородия и бесконечного обновления жизни. У египтян есть похожие статуи, только у них Исида с младенцем Гором.

Феано подняла взгляд к небу и внезапно осознала, что солнце вот-вот покажет людям свой лик. Так уже случается иногда. Вот и сегодня оно на какое-то время пробьется через надоевшую серую хмарь, истончившуюся до предела. Люди стали замечать, что как будто понемногу светлее становится. Вот и трава в этом году зеленее, и листва после дождей не опадает и не покрывается ржавыми пятнами. Феано спешно сунула руку за пояс, где у нее лежал крошечный мешочек с волшебным зельем, которое ей привезли по великому блату от самого царя царей. Она еще раз посмотрела на небо и, убедившись, что догадка ее верна и что солнце вот-вот выглянет, обернулась к людям и прокричала.

— Возрадуйтесь, почитающие Богиню! Она сейчас на короткое время явит вам милость свою!

Феано подошла к жертвеннику, бросила туда мешочек и спешно отошла на несколько шагов назад, потянув за собой обеих дочерей. Вспышка пламени и яркий луч света, ударивший с небес в храм, случились почти одновременно. Общий вздох разнесся у подножия холма, где собрались сотни людей. Они увидели чудо и заорали в голос, запрыгали и начали обниматься, не разбирая, с кем именно они обнимаются. Люди плакали, не веря своему счастью. Они и не знали, что для этого нужно всего лишь увидеть солнце.

— Так что, Эрато, — шепнула одна царевна другой. — Мамка наша и правда богиня, как люди говорят?

— Не знаю, — шепнула в ответ сестра. — Ты видела, как она что-то в огонь бросила?

— Не видела, — подняла брови Кимато. — Она что-то бросила? Я это хочу. Пошарим у нее в сундуках?

— Пошарим, — радостно оскалилась Эрато. — Только вот, если она заметит, уши оборвет. Или хворостиной отлупит. А у нас еще с прошлого раза задница не зажила. Но мы осторожней будем. Как снова ее вопли в спальне услышим, значит, час у нас точно есть.

— Заметано!

Царевна протянула сестре раскрытую ладонь, и та хлопнула по ней в знак согласия. Солнце снова спряталось за тучами, но беснующийся народ было уже не унять. Люди всей душой поверили в чудо и в ту, кто им его явил.

Одиссей сидел на берегу океана и мечтательно улыбался. Луч солнца ласково коснулся его лица, отчего сердце царя забилось часто-часто, как у пойманного воробья. Он достал из кошеля на поясе медный халк с собственной физиономией — весьма коряво отчеканенной, кстати, — и начал подбрасывать увесистую монету, отправляя ее в полет щелчком большого пальца. Халк несколько раз переворачивался, и Одиссей ловил его, хлопнув ладонями. Царь отрывал одну ладонь от другой и смотрел, что выпало в этот раз. В этот раз выпал корабль, символ Тартесса. Что же, решение принято.