— Мне не нужна твоя помощь, — сжал он зубы. — Я живой Гор, никто не посмеет причинить мне вред. И еще. Сидонцы, тирцы и библосцы — мои слуги. Ты не смеешь мешать им. Они не полезут на твои собственные острова, но острова у берегов Ливии ничьи. Моему величеству угодно, чтобы там добывался пурпур.

— Хорошо, — кивнул я. — Я клянусь тебе! Мои воины не станут нападать на сидонцев в тех водах, где нет моей власти. То есть вот за этой линией.

Я провел рукой от Сицилии до Карфагена, и фараон, чьи познания в географии равнялись нулю, важно кивнул.

— Но, — внезапно сказал я, — защищать их я тоже не стану, раз уж они мне не платят. Если шайка сикулов на моих глазах будет грабить такой корабль, я просто проплыву мимо.

— Справедливо, — неохотно кивнул Рамзес, который сразу же уловил некоторый подвох в моих словах. Тем не менее, крыть ему нечем.

— Тогда будем считать, что мы обо всем договорились, — улыбнулся я ему и налил еще по пять капель. — Ты даешь свое разрешение на строительство трех храмов в новом городе?

— Даю, — решительно кивнул Рамзес, выпил и смачно закусил дынькой.

— Раз уж моя родственница Нейт-Амон не имеет своих земель, — продолжил я, — не будет ли справедливым выделить ей пятую долю из доходов будущего порта?

— Хорошо, — кивнул фараон после раздумий. — Лучше отдать часть пошлин, которых еще нет, чем дарить ей землю, которой и так немного. Да будет так!

— Тогда мне нечего больше желать! — развел я руками.

— А мне есть, — поднял голову Рамзес. — Мое величество желает осмотреть твой корабль.

— Прошу! — открыл я полог шатра.

Моя бирема была вытащена на песок островка шагах в ста от этого места, и когда два царя царей пошли в ее сторону, на борту воцарилась форменная паника. Даже мои люди считали царя Египта живым богом, и теперь они спешно строились в шеренгу, жадно поедая глазами того, о ком слышали только в сказках.

— Равняйсь! Смирно! — пронеслось над морем.

— Почему они не падают ниц? — недоуменно посмотрел на меня Рамзес. — Они даже не поклонились! Это неслыханная дерзость. Как ты терпишь это?

— У нас воины не кланяются никому, даже царям. Таков закон, — усмехнулся я, и Рамзес поморщился.

— Дикий обычай, достойный чужеземцев, — презрительно бросил он, во все глаза разглядывая бронзовый нос биремы, нагло торчащий вперед. — Так вот чем ты проламываешь чужие борта. Остроумно. Но дорого.

— Поднимешься на борт? — спросил я его.

— Я уже достаточно увидел, — величественно произнес Рамзес и залез в носилки, которые все это время тащили вслед за нами.

Он, как обычно, не соизволил попрощаться, а я испытал законную гордость за себя. Еще бы. Я пообещал, что не полезу во внутренние дела Египта, но не обещал, что этого не станет делать Лаодика, она же царица Нейт-Амон. Я поклялся, что не трону сидонцев, добывающих пурпур, но не обещал, что этого не сделает Одиссей на обратном пути. Растем… растем…

Тьфу ты! Забыл! С фараоном мы расстались, и неизвестно, встретимся ли когда-нибудь вновь. Я сначала хотел будущий город Александрией назвать, да только никто этого не поймет. Единственным известным мне Александром был покойный царевич Парис. Это его второе имя. Назвать город в честь этого, мягко говоря, не самого лучшего человека, стало бы весьма странным поступком. Этого даже его собственные сестры не оценят. А, с другой стороны, вот назовут его египтяне Пер-чего-то там… и придется людям язык ломать. Ладно уж! Теперь как получится.

Мой корабль резал волну бронзовым носом, направляясь прямо к Кипру. В конце концов, я Господин моря или погулять вышел? Мне не к лицу тащиться вдоль берега, пугливо ночуя на берегу. Я пойду напрямик.

— Надо же! — сказал я сам себе, глядя в бирюзовые волны, приветливо пенящиеся передо мной. — Восемь лет я уже здесь! Целых восемь лет! Девятый пошел… А сколько сделано уже.

Да, сделано немало. Пересохшие торговые артерии вновь наполнились караванами, везущими в обе стороны свой товар. Неведомые раньше земли стали привычными и знакомыми. Люди разных племен и языков перемешались в моей столице, породив совершенно новый народ и совершенно новую культуру, подобной которой даже я, профессиональный историк, не знаю. Она не западная и не восточная. И она совершенно не похожа на культуру античной Греции. Она какая-то своя. Я хотел перезапустить этот мир, и я его перезапустил. В этом никаких сомнений нет. И даже засуха не помеха там, где есть акведуки, водяные колеса и правильный севооборот. А еще у нас есть огромное количество рыбы, которая уже спасла от голодной смерти тысячи.

Новые боги, пришедшие в этот мир, должны сблизить народы, еще недавно ненавидевшие друг друга. И даже замкнувшийся сам в себе Египет понемногу выходит из тысячелетней изоляции. Дело за малым. Нужно всего лишь удержать и направить в нужную сторону колесницу прогресса, которая понемногу набрала ход. И в этом нам помогут боги. А точнее, бог. Молодой бог, чья осторожная поступь пока слышна только мне.

Год 11 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Октябрь 1164 года до новой эры. Олинф. Фракия.

Резкий порыв ветра поднял и закрутил воронкой жухлую осеннюю листву. Он погнал куда-то вдаль зеленую волну сосен, а потом зашелестел пустеющими ветвями дубов, шепча что-то непонятное. Царевич Ил знал, что в далекой Додоне жрецы могут различить в этом шелесте голос богов, и вслушивался изо всех сил. Но пока боги не открыли ему это знание. Он не слышал их голосов, как ни старался.

Ветры холодают день ото дня. Это Ил знал хорошо, ведь на этом пригорке он сидит каждое утро, наблюдая, как кони щиплют траву. Он запахнул поплотнее овечью безрукавку, но помогло это мало. Руки и ноги все равно голые. Они покрылись россыпью зябких мурашек, которые бегали по телу, словно пытаясь спрятаться от ледяных укусов ветра. Царевич растер пальцы ног, которые начали неметь, а потом встал и попрыгал, чтобы согреться. Скоро солнышко разгонит утреннюю стылость, и он насладится последним его теплом.

Шесть лет уже прошло, как отец сослал его в эту дыру, и он давно привык к своей жизни. Да, именно здесь его настоящая жизнь, в этом мерзком месте, обиталище диких и грубых людей. Они пасут баранов и коней, воюют и пьянствуют. Здесь это почему-то считается единственно достойной жизнью для настоящего мужа. Он так и не нашел друзей среди них. Он ненавидит и презирает их, а они сторонятся его, словно бешеной собаки. Поначалу мальчишки били его, но потом перестали. Сразу же, как только он зарезал одного из своих обидчиков. Дед в тот день ничего не сказал, только долго сидел, обхватив седую голову, и пил кубок за кубком. Как будто жалел того, кто умер.

А вот Ил ни о чем не жалел. Он наказал того, кто поднял на него руку. Разве он не имеет права на это? Имеет. Так в чем беда? В вире, которую нужно выплатить родне этого негодяя? Она ничтожна для царя. Пусть заплатят этим голодранцам, и делу конец. Он так и сказал деду, который смотрел на него с неприкрытой тоской во взоре. Могучий, несмотря на годы, Анхис в тот день напоминал побитую собаку. И царевич никак не мог понять, почему.

Время здесь тянется до того медленно, что кажется бесконечным. Ил ждет, когда покраснеет клен. Ведь только тогда он покинет это проклятое место. Его забирают, когда море еще спокойно, но вот-вот закроет свои воды дождями и бурями. Тогда в Олинф приходит быстроходная бирема, которой командует сам наварх Кноссо. И все меняется, лишь стоит ему вступить на борт корабля. Тогда он опять становится сам собой, сыном живого бога и наследником огромного царства. Он снова видит согбенные спины и покорно опущенные глаза. Его повезут домой, и он пробудет там до тех пор, пока первые листья на ветвях не станут размером с вороний след. Тогда его опять вернут сюда, в место, которое он ненавидит всей душой. Зима, которую он проводит в Энгоми, пролетает в одно мгновение. Она кажется ему дивным сном. Там ведь мама…