— Цена велика. Я должен испросить дозволения у великого царя, — задумчиво произнес писец, которому нечем было крыть. Они уже долго сидят в осаде. Когда закончится еда, им просто придется отворить ворота врагу.

— Никуда не уходи, торговец, — сказал он. — Я скоро вернусь.

Писец ушел, по-стариковски шаркая и загребая пыль нарядными сандалиями, а Рапану привалился к почерневшему от времени дереву ворот, прикидывая прибыль по этой сделке. Получалось так, что он не только приведет корабль с зерном на Сифнос, но даже с лихвой отработает то, что отдал Тимофею.

— Какое, однако, хорошее дело эта осада, — сказал он вдруг сам себе. — Тут можно неплохо заработать, просто печенкой чую! Надо поговорить с Гелоном, пусть весной нанимает еще парней. Нам придется защищать нашу золотую жилу от всяких негодяев. Это ж выходит так, что вся медь, которая лежит в Энгоми, теперь наша с ним. Только знай, подвози зерно, пока в городе запасы не закончатся. Главное, чтобы об этом не узнали остальные вожди и не открутили мою умную головушку. А они точно узнают… и точно открутят… Думай, Рапану, думай…

Год 1 от основания Храма. Месяц первый, Посейдеон. Ориентировочно декабрь 1176 года до н. э.

Оказывается, отсутствие демократии— это просто бесценный дар для начинающего царя. Ее еще не придумали, и слава богу. В ничем не ограниченной деспотии, как выяснилось, есть немало плюсов. К примеру, если требуется заставить работать толпы людей, то не нужно никого упрашивать или убеждать. Достаточно просто приказать, простимулировав наиболее непонятливого ласковой затрещиной. Конечно же, мне все это прекрасно известно, но теперь я вижу воочию, как функционирует на практике экономическая система, где человек сродни муравью. А после недавних событий, когда мое право на власть признали сами боги, возражений и вовсе быть не могло. Протестующего не поняли бы даже соседи.

Зима на островах — это время, когда обычно биение жизни замирает, превращаясь в тишину, овеваемую легким дымком очагов. Люди сидят в своих хижинах, прижавшись друг к другу боками, и смотрят на огонь. Так меньше расходуется дров и еды. Серое небо посылает на истосковавшуюся землю живительную влагу, которая заполняет наши цистерны. И впервые я вижу здесь полноводные ручьи, которые уж точно пересохнут, как только перестанут лить дожди. Вообще, я согласен с фараонами. Безделье черни пагубно для государства, именно поэтому после окончания сельскохозяйственных работ цари Египта гонят своих крестьян рубить камень и копать каналы. А уж они точно знают толк в эксплуатации подвластного населения, Египет на том тысячи лет стоит.

Я, представитель иной культуры, оказался не в состоянии впасть в зимний анабиоз, как пристало порядочному человеку. Столько всего сделать, оказывается, нужно за то время, что мой островок отрезан от мира штормовым морем. Тут ведь нет множества привычных мне элементарных вещей. В местности, где выращивают виноград, не делают изюм! Едят иногда виноград, который засыхает на ветке, но засушить его на зиму пока не догадались. Огурцов тут нет, а в Малой Азии они известны, дынь и арбузов в глаза не видели, хотя их выращивают в Египте вовсю. Они не такие сладкие, но все же лучше, чем ничего. Нет кур, нет абрикосов и, черт побери, грецких орехов нет тоже! Вот ведь подлость, живу в Греции, а грецкого ореха нет. Он еще ползет сюда через Иран из Киргизии и Туркмении. Капуста — это не привычный мне кочан, а беспорядочно торчащие в разные стороны листья, а морковка здесь цвета несвежего покойника, и по вкусу напоминает репу. Несладкая вообще.

В общем, планов громадье, и теперь не только я, весь Сифнос больше не спит зимой. Сотни людей облепили холмы, выкладывая каменные террасы, насыпая корзины землей и таская их к местам, где будут разбиты новые поля. Новые поля — это новое зерно, а зерно — это жизнь. Потому-то люди пели, работая. Террасы здесь знают давно, да только немного их. Такой метод земледелия разовьется позже, когда Темные века сменятся веками менее суровыми.

Эта земля станет моей. Она войдет в теменос, хозяйство царского дворца, и я заселю ее освобожденными рабами, создав что-то вроде совхоза. Тут уже есть дамосы, общины крестьян, но они платят лишь небольшую подать. Теменос же — это мое и только мое. Мне воинов чем-то кормить нужно. Именно это я и объяснил коретерам, старостам здешним, которые почесали затылки, а потом погнали мужиков на работу. Они с первого раза поняли, что если у меня не будет своего зерна, то им придется отдать свое. И это новое знание придало им трудового энтузиазма.

В холмах у меня недостатка нет, и самый близкий к городу, что смотрит широченным пологим склоном прямо на юг, на глазах покрывается кольцами каменных стен. Эти стены невысоки, а камни, усеивающие его, идут в работу все без остатка. Кладку ведут на сухую, и лишь изредка, там, где склон особенно крут, используют глину вместо раствора. До конца зимы у меня будет полноценное поле, которое я засею просом и ячменем, злаками, не боящимися засухи. А еще я посажу тут виноград, открыв местным очередную эпическую истину. Ведь шпалер они не знают тоже, позволяя винограду виться вокруг стволов олив и палок, воткнутых в землю. Тут растят лук и чеснок, репу и редьку, бобы и чечевицу. Если исхитриться и подвести туда воду, то урожаи будут просто на загляденье. Да! Кстати, об урожаях!

Я пошел к первой голубятне, которую выстроили неподалеку от города. Высокая башня из камня и грубых горшков напоминает вставшего на дыбы ежа. Во все стороны торчат короткие жерди, выполняющие роль насестов. И судя по запаху и кучкам птичьего дерьма вокруг нее, процесс пошел. Птицы производят готовое органическое удобрение, богатое нитратами. Бери и пользуйся. Дать лишь ему перепреть, иначе сожжет все к чертям.

— Голубь — это не только ценное дерьмо, — бормотал я, — но и триста грамм диетического легко-у-сво-я-е-мого — тьфу ты, еле выговорил, — мяса.

Вода… Вода… Нужно построить еще две цистерны в акрополе, которые будут наполняться зимними дождями. А еще на Сифносе есть несколько мелких родников, расположенных в горах, и я намерен использовать этот ресурс по максимуму. На востоке острова вполне можно еще одно поселение разбить, место самой природой защищено. Там и бухта неплохая имеется.

Неподалеку от порта укладывают камни основания храма. Их скрепят свинцовыми скобами, а потом зальют расплавленным свинцом же, для надежной фиксации. В День, Когда Рождается Новое Солнце, я принес жертвы и заложил первый камень фундамента. Здесь не бывает морозов, основание — скала, а потому и сильно заглубляться нет причины. Зато трясет острова регулярно. Опасные тут места, бедствие идет за бедствием. Помнится, в реальной истории Сифнос резко обнищал, когда его шахты затопило водой после очередного землетрясения. Из богатейшего острова Эгейского моря он очень быстро превратился в ничем не примечательную кикладскую дыру, каких десятки. Хорошо, что я до этого не доживу. Мне без здешнего золота и серебра просто петля.

Храм не будет уж слишком большим. Святилища Хаттусы, Вавилона и Египта много, много больше. Само основание — это прямоугольник сто шагов на пятьдесят, на котором разместят простейшую дорическую колоннаду, преддверие, центральный зал-наос со статуей божества и сокровищницу-адитон. Мне ничего другого и в голову не приходит. Да и зачем что-то придумывать, если все придумано до нас. Или после нас… Я немного запутался. Остается только один немаловажный вопрос: а кто мне всю эту красоту неземную простроит? Мои рыбаки и козопасы? Очень смешно.

Холодный ветер налетел с моря, задрав полы ультрамодного плаща, существующего пока в одном экземпляре. Местные смотрят на меня выпученными глазами, но во взглядах самых умных из них появляется понимание и зависть. Они впервые увидели штаны, рукава и пуговицы. И да, эринии меня побери, носки они тоже увидели впервые. На улице примерно плюс восемь-плюс десять, а зимние ветры порой пробирают до самых костей. Народ тут закаленный, но кто бы знал, сколько людей в такую зиму сгорает как свеча, выплевывая свои легкие в надсадном кашле. Сколько детишек умирает от пустячной простуды! Сердце кровью обливается, когда видишь, как сжигают тело очередного малыша, подцепившего какую-то хворобу. Младенцев и вовсе умирает так много, что их даже не принято любить. Привязанность появляется позже, когда дитя подрастает. Такая вот броня для сердца матери, которое иначе разорвалось бы от горя.