— Поговори с тем купцом, — сказал я. — Скажи, что следующий весной можем вместе снарядить большой караван, с сильной охраной.

— Не согласится, — покачал головой Кулли. — Я бы на его месте не согласился.

— Тогда просто узнай, кто он и откуда. Если местный, узнай только его имя, — сказал я и махнул ему рукой, чтобы купец ушел.

Он сейчас лишний, потому что к моему кораблю подходят Гектор и Парис. Они поплывут вместе со мной. Как хорошо, что у меня только один гамак. Пусть дорогие родственники завидуют.

ЧетлЧем дольше шло наше путешествие, тем меньше мне нравилось происходящее. Каботажное плавание, которое представлялось всем единственно возможным способом передвижения по морю — штука, конечно, довольно безопасная, но безумно тоскливая. Изрезанное скалистыми выступами побережье Греции наши корабли — а было их, на минуточку, девять штук, — огибали с прилежанием эталонного отличника. Лишь изредка кормчие, видя в туманной дымке противоположный берег, рисковали срезать длинный путь и отважно проходили какой-нибудь залив поперек. Это смотрелось особенно комично, когда мы огибали Афон. Я помнил совершенно точно, что там три острых мыса, глубоко вдающихся в Эгейское море, и если ползти вдоль берега, то можно не управиться и до зимы.

Тем не менее, короткими перебежками, ночуя на берегу вместе с кораблями, мы доползли до острова Эвбея, который своей грудью прикрывал Грецию с востока от гнева морских богов. Кормчие, радостно матерясь и поминая бога Посидао, нырнули в узкий пролив, который отделял его от континента. Здесь если не безопасные места, то уж точно не та дурная мешанина островов, где каждый басилей с тремя лоханями мнит себя повелителем волн. Мы уже раза четыре отстреливались от таких придурков, приводя их в чувство. Счастью кормчих не было предела еще и потому, что здесь, в Малийском заливе (а тут его так никто не называл), штормов отродясь не случалось. Это ведь практически озеро, где слева раскинулся хребет Фермопилы, а справа — равнины Фессалии.

— А зачем нам сюда? — спросил я Париса, когда мы доплыли до самой дальней точки залива и вытащили корабли на берег.

— Надо к дорийцам в гости заглянуть, — усмехнулся он, и Гектор согласно кивнул.

— Тут рукой подать, — ответил наследник Приама. — Тут везде рукой подать. Это же Аххиява. Мало хорошей земли, зато много гор и людей.

— А чего мы там забыли? — удивился я. — Они же голодранцы. Вы что, торговать с ними собрались?

— Царь велел так, — пожал плечами Гектор. — Он гостеприимец с царем Клеодаем.

— Приам дружит с внуком Геракла? — я даже глаза выпучил в изумлении. — Он же мстить собрался ахейцам!

— Клеодай правит дорийцами, — гаденько усмехнулся Парис, и больше я никаких объяснений не получил.

Надо сказать, права голоса у меня в этой поездке не было. Я послан сюда как представитель союзного города, чтобы придать важности всей этой затее. Судя по тому, что в эту миссию направили парня семнадцати лет, важность ее находится на высочайшем уровне.

— Ладно, я потом все пойму, — буркнул я себе под нос и взял в руки лопату.

Мы, родственники царей и эпические герои, гребли наравне со всеми, и канавы, по которым тащили корабли на берег, копали тоже вместе во всеми. Даже Гектор. Что-то здесь не так со статусом аристократа. Так я размышлял, отбрасывая в сторону песок, перемешанный с галькой.

— Тащи! — заорал Палинур, мой кормчий.

Мы натянули канаты, и киль натужно заскрипел, волочась по мелким камням, которыми усеян берег. Экипаж останется здесь, вместе с судами, а мы пойдем на юг, в Дориду, через самое что ни на есть Фермопильское ущелье.

— Твою ж мать! Ну, дает старикан! — осенило вдруг меня, и я заорал, подзывая своего раба. — Кулли! Готовь товар! Со мной пойдешь.

Эриней сложно назвать городом, это просто селение, где дом царя окружен хижинами, разбросанными в художественном беспорядке. Дорида — жуткая дыра, и я полностью понимаю царей-Гераклидов, которые регулярно пытаются вернуться в места более цивилизованные и приятные для жизни. Эта область была крошечной и вдобавок окружена землями таких же голодных и хищных данайских племен — этийцев, малийцев и локров. Из конца в конец всю Дориду можно пройти за пару дней прогулочным шагом и даже не вспотеть. Сюда никто не приходил, и никто отсюда не уходил. Никто и никогда не покупал их товаров, потому что они ничего приличного не производили, и они в ответ не покупали ничего у других, потому что им нечем было за это платить. Единственный повод покинуть Дориду — это прогуляться до соседей с целью поживиться энным количеством крупного рогатого скота. И это автоматически порождало у живущих рядом племен желание нанести ответный визит, что и происходило достаточно регулярно, напоминая по масштабам драки школа на школу.

Впрочем, примерно раз в поколение цари Дориды вспоминали, что они-таки потомки самого Геракла, и что, вообще-то, Микены по праву принадлежат им. Тогда они собирали огромное по местным меркам войско и вторгались в Пелопоннес, где выхватывали эпических люлей и ползли назад, на север. Здесь они успокаивались лет на двадцать-двадцать пять, когда переизбыток населения и необходимость его утилизации вновь пробуждал старые обиды. Корабелами дорийцы пока не стали, а потому изрядно досаждали своим соседям на суше, не имея возможности стравить буйный элемент за море, как все нормальные греки. Такой вывод я сделал, исходя из аккуратных расспросов почтенных мужей, которые шли вместе с нами.

Я, кстати, только в самый последний момент догадался, для чего в землю нищих дорийцев идет делегация, в которой присутствуют два сына царя Трои, свояк царя Антенор, и какой-никакой я, племянник самого повелителя Дардана. Тут же ничего, кроме пушечного мяса и нет, ведь даже мой родной городишко — мегаполис по сравнению с Эринеем, где грубый горшок со стенкой в палец толщиной — вершина местных технологий. Самое странное во всем этом то, что мы везем огромное количество подарков, и их цена в моем понимании слегка больше, чем все, что я вижу вокруг себя до самого горизонта.

— Располагайтесь! Царь ждет вас! — непривычный выговор резанул мне ухо. Тут, в Центральной Греции, говорили немного иначе, чем в микенской Аххияве и на островах. Крепкий бородатый мужик с лохматой башкой, одетый в одну лишь набедренную повязку, изобразил радостный оскал и показал рукой в сторону приземистого каменного дома, крытого камышом.

Мы прошли внутрь, где в тесном, шириной шагов в десять, зале увидели его величество царя, который бранил худого, как скелет, раба и отвешивал ему оплеуху за оплеухой. Раб только глаза жмурил и кряхтел, но протестовать не смел, воспринимая всё происходящее с поистине стоическим терпением.

— Каков негодяй! — возмущенно заявил царь, увидев нас. — Привезли четыре телеги зерна по восемь мешков. Где, говорю, сволочь, еще два мешка? Должно быть три дюжины без двух! А тут три дюжины без четырех! Драть буду, пока шкура клоками не сойдет!

— Так он прав, — не выдержал я. — Четыре телеги по восемь мешков — это три дюжины без четырех.

Царь Клеодай, мускулистый чернявый мужик лет тридцати с небольшим посмотрел на меня с глубоким сомнением, видимо, подозревая в сговоре с нечистым на руку рабом, а потом спросил.

— Ты еще кто такой?

— Я Эней, сын Анхиса, из Дардана, — гордо выпятил я грудь.

— Я тут сам решаю, сколько должно быть зерна! Понял, Эней, сын Анхиса? — зло посмотрел на меня царь и с нескрываемым отвращением отбросил раба в сторону. — Тощий говнюк! Он писец из Фив, в прошлом походе взяли его. Тычет мне закорючки свои на глине, а я сердцем чую, что он ворует, только вот не пойму где. Все время изворачивается, сволочь. Думаю, может, пятки подпалить ему, а?

— Ну и подпали, — прогудел Гектор, а я благоразумно промолчал. — Способ верный, мигом все расскажет. Рабы, они все такие. Тем более, если из Фив.