— Но почему? — не выдержала Лаодика. — Тебя же убить хотят! Чему тут радоваться?

— Я радуюсь, потому что я выше этого заговора, — Рамзес прижал Лаодику к себе и гладил ее по дрожащей спине. — Я смотрю на него сверху, как орел на бегущего зайца. Когда наступают тяжелые времена, ты сразу узнаешь, кто чего стоит. Оказывается, столько людей готовы предать за золото и новые пожалования, что мне не по себе стало. Даже те, кого я возвысил из полнейшего ничтожества. Проклятые сидонцы. Я благоволил им столько лет, а они продали меня тут же, как только зазвенели дебены. Я давно живу на свете, но эти мерзавцы смогли меня удивить.

— Вот ведь негодяи какие! — крепко обняла его Лаодика. — Крокодилам их бросить!

— Дело не только в них, — поморщился фараон. — Гораздо хуже другие. Те, кто знает и молчит, надеясь примкнуть к победителю. Если мятежников можно уважать за их решимость, то остальные достойны только презрения. У меня четыре жены и множество наложниц. Одна жена возглавила заговор, а вторая знает о нем и выжидает, чтобы убить первую…

— Тити знает? — ахнула Лаодика.

— Знает, — грустно усмехнулся фараон. — Моя родная сестра все знает. Она просто ждет, когда меня зарежут, чтобы начать мстить за мою смерть. Она казнит Тию и ее выродка, а попутно истребит всех своих врагов, обвинив их в мятеже, и этим упрочит свою власть и власть сына. Ей выгодна моя смерть, ведь тогда она станет всемогуща. Ведь это она, мать наследника, раскроет заговор и покарает виновных.

— Она посмеет казнить жрецов Амона? — засомневалась царица.

— Не посмеет, — усмехнулся Рамзес. — Но она рассчитывает, что после этого они лишатся всяческого влияния. Жрецы надеются посадить на трон сына Тии, чтобы он служил им, но после моего убийства сами попали бы в западню. Тити хочет после моей смерти ограбить их до нитки и посадить на поводок, как псов. Только у нее ничего не выйдет. Она хитра, но слишком слаба для такого. Она не сможет лишить их силы.

— У меня голова сейчас лопнет, — простонала Лаодика. — Почему все так сложно? Сколько этажей в этом заговоре? Жрецы используют Тию. Тити использует жрецов. Ты используешь Тити…

— Это страна Та-Мери, царица, а не то козье пастбище, где ты родилась, — с каменным лицом ответил Рамзсес. — Тут с рождения учатся воевать за власть. Мне смешны те потуги, что изображает Эней и его люди. Прийти и зарезать кого-то в постели. Фу, как это низменно. Настоящие владыки ведут длинную игру с врагом, и она может идти поколениями. В этой борьбе редко используют нож. Острый ум гораздо опасней. Удар ножа лишь означает, что битва закончена, и все уже поделили наследство того, кому еще только предстоит умереть. Если этой договоренности нет, то никто никого не убьет, потому что это породит новые проблемы, не решив старых.

— А великая царица Исида Та-Хемджерт? — жадно спросила Лаодика. — Она участвует во всем этом?

— Она просто дура, — поморщился Рамзес. — Слепая и глухая дура, которая не видит, что творится у нее под самым носом.

— То есть тебя все-таки будут убивать? — недоуменно смотрела на мужа Лаодика.

— Ну почему только меня? — усмехнулся Рамзес. — Теперь и тебя тоже. Ну вот скажи, зачем ты сюда приехала? Сидела бы в своем поместье, пока все не успокоится. Я же всем показал, что ты в немилости. Я не посещал твои покои и даже не разговаривал с тобой. Неужели ты не поняла, для чего я это сделал?

— То есть, ты пришел сюда… — у Лаодики широко раскрылись глаза.

— Чтобы все случилось именно сегодня, — поморщился Рамзес и снял полотняный кипрский кафтан, под которым блеснуло тонкое кружево железной кольчуги. — И чтобы ты больше не натворила никаких глупостей. Все зашло слишком далеко, Нейт-Амон, у них нет пути назад. Ты своей глупой суетой взбаламутила весь дворец. Нам повезло, что ты пошла договариваться с заговорщиками. Хуже было бы, если бы они оказались честными людьми.

— Я совсем ничего не понимаю, — Лаодика глупо захлопала ресницами.

— А тебе и не надо этого понимать, — резко ответил ей фараон. — Твое дело рожать мне детей, а не лезть туда, где женщине не место. Я ценю твою преданность, царица, но прошу, остановись. Прекрати меня спасать. Ты и так уже поломала то, что я выстраивал несколько лет. Благодаря тебе мои главные враги уйдут теперь от ответа.

— Не уйдут, — решительно хлюпнула носом Лаодика. — Я сама им сердце вырву.

— Глупенькая, — Рамзес прижал ее к себе и поцеловал заплаканные глаза. — Не смей ничего делать без моего приказа. Больше я не стану тебя об этом просить. Просто посажу тебя под замок.

— Ты в карты умеешь играть? — спросила вдруг Лаодика.

— Нет, конечно, — удивленно покачал головой Рамзес. — Это занятие недостойно моей особы. Я же не какой-то матрос.

— Ну и зря, — резонно возразила Лаодика. — Убивать нас придут после полуночи, не раньше. Скорее, даже к утру. И в постель мы с тобой все равно не пойдем. Зря я готовилась. Знал бы ты, каких это стоит трудов, переспал бы со мной только из благодарности… Ладно уж! Нам с тобой время как-то скоротать нужно, а лучше карт для этого и нет ничего. Давай я тебя, любимый муж, в дурака научу играть. В нее и вдвоем можно… Умоюсь только, а то я сейчас, наверное, на покойника похожа.

— Да, иди умойся, — тактично согласился Рамзсес и полез под кровать, откуда достал щит и длинный бронзовый меч. Он взмахнул им пару раз, примеряя по руке и, увидев расширившиеся глаза Лаодики, недовольно спросил. — Что?

— И давно это тут лежит? — выдавила она из себя.

— Положили в тот самый день, когда ты выехала из поместья, — охотно пояснил фараон. — Тогда я понял, что дальше они тянуть не станут. Они захотят убрать нас обоих одним ударом.

— Но ведь Эней стал бы мстить за меня, — удивилась вдруг Лаодика.

— Ты по-прежнему ничего не понимаешь, — покачал головой фараон. — Против нас воюют не дураки, и они уже все продумали. Точнее, Тити продумала. За нее сделали бы всю грязную работу, а она стала бы править, не оглядываясь на жрецов Амона. Ведь они замазаны по уши в этом заговоре. А Эней… Энею прислали бы положенные подарки, извинения и прилагающийся к ним список казненных заговорщиков. Ты думаешь, он стал бы мстить, увидев в нем царицу Тию и моего сына? Прекрати лезть в дела, которые тебя не касаются, Нейт-Амон, и иди, наконец, умойся. Ты и впрямь похожа сейчас на мертвеца.

— Я быстро, — улыбнулась Лаодика и ушла в соседние покои, что смыть расплывшийся от слез макияж.

— Я, кажется, сплю. Мне это снится, — негромко сказал Рамзес, так и не решаясь сесть. — Сын Ра, живой бог, сядет играть в дурака, как портовый грузчик после жалования. Не узнал бы кто. Не оберешься позора.

Внезапно он хмыкнул, снял пояс с тяжелым кинжалом и опустился в кресло у стола, где его жена уже начала тасовать колоду. Резные пластины из слоновой кости так и летали между ее тонкими пальчиками, ведь Лаодика изрядно поднаторела в этом деле. Рамзес сидел рядом, впервые в жизни с интересом слушая пустопорожнюю бабскую болтовню. Он чувствовал себя прямо как те каменщики, что недавно отказались работать в долине Царей. Фараон Усер-маат-Ра мери-Амон чувствовал себя настоящим бунтарем.

Он не знал, что в соседней комнате сидит немолодая женщина, прижавшая к стене глиняный горшок. Она размышляла, как бы умудриться записать все услышанное на крошечном клочке бумаги, который голубь понесет в Энгоми. Ей тяжело далась грамота, но она смогла осилить эту науку. Она выпустит голубя сразу же, как только все закончится. Ей есть ради кого стараться. Ее сын Астианакт счастлив в своей новой жизни, и ему даже позволяют навещать ее. А разве любящей матери нужно еще что-то? Андромаха давно лишилась надежд на большее. Она смирилась со своей судьбой.

Странная это была ночь. Самая необычная и, наверное, самая лучшая из всех, что прожил фараон Рамзес за свою долгую жизнь. Ему никогда еще не было так легко. Жуткий, липкий страх остался позади, и он бездумно бросал на стол резные пластины с картинками, движение которых внезапно приобрело вполне понятный смысл. Он слушал бессмысленный треск, который издавала его жена, а в сердце его зрело какое-то незнакомое ранее чувство, наполнившее грудь приятной теплотой. Он никогда не ощущал ничего подобного рядом с женщиной. Может, это любовь?