— Если захочешь, сможешь даже мелким царьком стать, — ответил я. — Денег хватит. Но я думаю, ты не пойдешь на это. Это такая скука…

— Я бы хоть немного поскучал, — весело оскалился Тимофей. — А то что-то навеселился уже…

— Государь! — ко мне подскочил слуга. — Пора!

— Ах да, — обернулся я, принял из его рук высокую шапку бирюзово-зеленого цвета, надел ее и пошел на нос.

Там, в полустадии от меня замер убранный разноцветными тканями кораблик. А на его носу стоял мужик лет двадцати семи, широкоплечий и мускулистый. Рамзес щеголял в пшенте, двойной короне, состоящей из красной и белой частей. Это священный символ единения Верхнего и Нижнего Египта. Живой бог с любопытством смотрел на меня, а я смотрел на него. Интересно, кто моргнет первым?

— Мне показалось, Та, или на его голове был надет хепреш, корона войны? — произнес Рамзес, когда корабль фараона уже плыл назад, в сторону столицы.

— Да живёт Гор, могучий бык, любимец Маат, царь Верхнего и Нижнего Египта, сын Ра, владыка обеих земель, — привычно забубнил чати. — Повелитель, наверное, не заметил, что его шапка была зеленого цвета. А хепреш синий, да еще и с коброй впереди. Глупая шапка ничтожного варвара не может быть военной короной живого бога. Да она и непохожа совсем.

— Он показал нам, что владеет морем, — задумчиво произнес фараон. — И намекнул, что не пойдет войной. У нас с ними хорошая торговля, Та?

— Прекрасная, о любимец Ра, — ответил чати, удерживая корпус в полусогнутом положении. Ему, одному из немногих, разрешалось говорить стоя, а не лежа на земле, раскинув руки.

— А ты говорил, что его нужно убить, — насмешливо поддел его фараон. — Сказал, что для нас будет опасно, если медь Кипра окажется в одних руках. Что же ты не убил его, Та?

— Непременно убью, о Могучий бык, воссиявший в Фивах, — облился потом визирь, который нипочем не признается, что его люди уже пытались, но не справились с этой задачей. — Нижайше прошу прощения у повелителя. Убить этого варвара прямо сейчас стало бы неверным решением. Это по его приказу купец привел под мечи Сына Ра всех разбойников севера. Мы получили покой на море, ведь царек Сифноса топит пиратов безо всякой пощады.

— Не знаю, не знаю… — задумчиво протянул Рамзес. — Мы одержали славную победу, но после такого еще долго не увидим наемников-шарданов. Они просто побояться прийти к порогу Великого Дома. Ты знал, что северяне шли сюда, чтобы наняться на службу? Я ведь приказал допросить нескольких вождей, прежде чем им отрубили головы. В моей душе зародилось некоторое сомнение.

— Северяне всегда идут сюда, надеясь получить службу и землю, о сын Ра, — торопливо ответил чати. Потоки пота, текущие по его спине, превратились в настоящие водопады. — Так было еще при великом царе Мернептахе. Да и сейчас многие из ваших шарданов — это пленные с кораблей.

— Это так, — неохотно согласился фараон, но на лбу его пролегла складка. — Меня не оставляет предчувствие, что мной играют. Понимаешь, Та? Будь аккуратен с этим царьком. Он должен был простереться ниц перед нашим величием, а вместо этого перетопил напоказ кучу кораблей, надел шапку, похожую на царский убор, и при этом смотрел мне в глаза, словно равный.

— Это неслыханная дерзость, о владыка Обеих Земель! — нехотя ответил визирь. — Но что взять с дикаря. Он просто чужак в этих водах, и не знает, как должно себя вести. По тем сведениям, что принесли мне купцы, он родился в какой-то дыре у северных проливов. Говорят, там так холодно, что зимой реки иногда превращаются в белый камень. Он пас овец и коней, а что может быть гаже этого? Он ведь просто нищий мальчишка, которому везет в войне.

— А ведь только это и имеет значение, не правда ли? — понимающе усмехнулся фараон. — Удача в войне… Есть ли более верный признак, чтобы узнать любимца богов. Не спускай с него глаз, Та! Я хочу знать о каждом его шаге.

Год 3 от основания храма. Месяц третий, называемый Дивойо Потниайо, Великой Матери, приносящей весну, посвященный. Март 1173 года до н. э.

Чая тут нет, зато есть мелисса, тимьян и множество других ароматных трав, названия которых я не знаю даже приблизительно. А еще у меня есть самовар, на изготовление которого у мастера-медника ушел почти год, особенно на краник. То одно не выходило, то другое. То течь начинал по шву, то уголь гас. Обошелся он мне как двадцативесельный кораблик, но дело того стоит. Я сижу и прихлебываю ароматный напиток из смеси, рецепт которой Кассандра не откроет мне даже под пыткой. Они с моей женой пристрастились гонять чаи с плюшками, каковые их научила печь египтянка Нефрет. Если быть точным, это не совсем плюшки, но более подходящего слова я не знаю. Бабы в Энгоми как с ума посходили, и теперь каждая матрона считает своим долгом иметь личный рецепт горячего напитка и сдобы, куда добавляли все подряд. От инжира и изюма до рубленого мяса и фисташек. Их весьма кстати привез Кулли из Вавилонии. И травяной напиток, называемый чаем, теперь в каждом богатом доме свой, хотя он похож на все что угодно, но не на чай. Туда что только не клали…

Крошечный храм Немезиды стоит за городом, на отшибе, окруженный старым садом. Когда-то здесь была усадьба знатного писца, сгинувшего в лихолетье войны. А теперь вот святилище. Храм пятнадцати шагов в ширину, с четырьмя колоннами на фасаде, с глухими стенами и тяжелой дверью. В зале все время горит жертвенник, освещающий бронзовую статую какой-то птицы с человеческим лицом. Жутковатая тварь с крючковатым клювом на довольно милой девичьей мордашке и перьями-кинжалами пробирала до печенок даже меня. Смотришь на нее, и капля пота по спине течет. А когда наконец отрываешься от равнодушной пустоты лазуритовых глаз, то видишь вместо птичьих лап человеческие пальцы, увенчанные длинными когтями. Я и представить себе не мог, что у Анхера настолько разыграется фантазия, но именно такой он видит богиню мщения. Этих богинь как бы много, но собственных имен они еще не имеют. Не придумали пока. То Эриниями называют, то Эриной. Кто во что горазд, в общем. Я решил исправить это упущение, все равно никто ничего не поймет. Мешанина из богов сейчас просто невероятная. Тут они в каждой деревне свои. На посетителей храма созерцание статуи богини действует совершено безотказно. Это ведь я циничная сволочь, а здесь люди искренне веруют в потустороннее. Даже обмороки пару раз случались.

Этот храм я велел построить подальше от дворца, потому как терпеть не могу вопли и запах паленого мяса. Кассандра, получив приказ найти заказчика моего убийства и услышав, что теперь ей можно абсолютно все, поняла это как-то слишком буквально. В процессе своих поисков она начала находить столько всего интересного, что мое несостоявшееся убийство как-то незаметно отошло на второй план. Кассандра хотела узнавать новое, и теперь это самое новое она не могла лопатой разгрести. Сведения сыпались на нее со всех сторон, потому что поставляли их теперь сотни людей. Начиная от писцов, прикрепленных к архонтам, и заканчивая распоследней проституткой, которая знала, что если принести сюда нечто любопытное и рассказать молчаливой пожилой жрице, то можно получить от обола до золотого статера. Как повезет.

Впрочем, Кассандра сбором сведений не ограничилась и расширила свои горизонты, создав зародыш контрразведки. Потому-то я и велел построить этот небольшой храм прямо поверх руин дома с обширным погребом. Подвал оказался нужен как воздух, потому что именно тут мы с ней и сидели, наслаждаясь приятной прохладой и гробовой тишиной. Сквозь толстые своды не проникало ни звука, и это место было единственным, где я мог говорить свободно, не боясь того, что меня подслушивают. Двое здешних служителей, купленных Кассандрой за приличные деньги, были немыми. Предыдущий хозяин резко повысил их стоимость, вырезав своим рабам языки. Мужиками они оказались толковыми, и устройство дыбы освоили мигом. Вот она, в углу, пока что простаивает без дела. Кассандра знает, что я брезгую видом пыток, и поэтому у служителей Священной Истины (так называют здесь палачей и дознавателей) сегодня выходной. Такая вот у меня свояченица, любительница погонять чаи с плюшками. Она удержу не знает в своем любопытстве, вон, даже дыбой для его удовлетворения пользуется.