На улице было куда лучше. С моря дул свежий ветер. Неровный, порывами. Но мне после душного автобуса нравился даже он. Из-за шторма на улицу выползло неожиданно много отдыхающих. Они слонялись без дела в надежде на нечаянные развлечения.

На другой стороне дороги, возле пивной мелькали пестрые юбки и платки. Цыганки вышли на промысел. Кто-то от них шарахался, кто-то доверчиво протягивал ладони. Все, как всегда. В моей голове цыпленок жареный моментально сменился другой мелодией:

Интересно, уже спели эту песню здесь или еще нет? Кто бы мог подсказать. Я прибавил шаг. Новая встреча с ромалами в мои планы не входила. На этот раз повезло. Меня никто не окликнул, никто не попытался остановить.

Скоро я дошел до своей улицы, свернул во двор и столкнулся нос к носу с дядей Толей. Тот вел на поводке Юльку. Мне он обрадовался.

— А, Олег, вернулся уже?

Я обернулся и встал так, чтобы мою добычу не было видно. Пусть банка и обернута в непрозрачную бумагу. Пусть. Но по контурам все одно можно догадаться, что там внутри. Лишних вопросов мне не хотелось.

Юлька приветственно гавкнул и уселся между нами, старательно подметая хвостом асфальт. Пес тоже был мне рад.

— Да, спасибо, — поспешил ответить я, — вы мне очень помогли.

Жутко хотелось шмыгнуть в подъезд, но было неудобно. Человек обо мне беспокоился. Совести не хватило вести себя невежливо.

Дядя Толя словно видел все мои терзания насквозь. Он наклонил голову на бок и глянул с любопытством. Если что и заметил, вида не подал.

— Твои все ушли. — Сказал он. — Купаться нельзя, они решили по городу погулять.

Это была хорошая новость. Это значило, что мне никто не будет мешать, что я спокойно смогу все сделать. Без лишних глаз, без лишних вопросов, без недоуменных взглядов. Чувствовать себя дураком я не любил никогда — ни в прошлом, ни сейчас. Да и кто любит? Но есть одно «но»! Ключ! Об этом я не подумал, когда уходил утром. Как теперь попасть домой? Проблема…

Я окинул взглядом фасад. Вверх по стене шла пожарная лестница. На вид совсем не старая. Прочная, надежная. Куда младше дома. Я прикинул количество окон и приуныл окончательно. Лестница оканчивалась как раз под окном закрытой комнаты. Даже если мне удастся попасть внутрь, дальше-то что? Сидеть там, вместе с этим…

Я содрогнулся, вспомнив жуткие объятия черной тени. Нет уж… Даже полная банка святой воды не заставит меня туда войти. И можно было считать это чем угодно: малодушием, осторожностью, банальной трусостью. Но все мое нутро противилось подобной мысли.

Сосед опять считал мое состояние:

— Родители велели тебе передать, что ключ оставили под ковриком.

Сейчас мне дядю Толю хотелось буквально расцеловать. Ключ! Под ковриком! Да это лучшая новость за последние сорок лет. На лицо сама собой наползла улыбка. Мужчина улыбнулся в ответ. Я бросил взгляд на Юльку — тот тоже улыбался.

— Беги уже, — сказал дядя Толя, — устал небось? А я тебя тут забалтываю. Вечером, если хочешь, выходи. Раков будем варить. И родителей с собой бери.

— Раков? Мы обязательно придем. Спасибо.

Вот это сюрприз. К ним бы еще пивка… Я сглотнул набежавшую слюну и подумал: «Ничего, пару лет я как-нибудь потерплю. А там будут мне и пиво, и водка и никотин. Без баб куда сложнее…»

Мой юный дурной организм моментально отозвался на последнюю мысль. Да так очевидно, что я позорно сбежал. Черт бы их побрал, эти гормоны. Как подростки вообще с ЭТИМ живут?

По лестнице практически взлетел. Остановился уже на пороге. Прислушался. За дверью царила тишина. Как и сказал дядя Толя, дома никого не было. Ключ нашелся под ковриком. Замок открылся без труда. И я прошел внутрь.

Скинул кеды, попросту наступив мыском на задник. Поймал в своей голове мыслишку: «Пока мать не видит. Иначе будет орать». И сам от этой мысли рассмеялся. Последние четыре десятка лет орать на меня было некому. Разве что Лельке, но на ее крики мне было плевать. И все равно я никогда не пытался снять обувь так, как сейчас. Все респектабельно, все в пределах приличий. Наверное, я стал слишком взрослым для этого. Сейчас же все получилось само.

Я сдвинул кеды ногой в сторону и в одних носках прошел на кухню. Банку надо было распаковать.

На столе лежала записка: «Олег, суп в кастрюле на плите. В холодильнике сырники. Поешь и ложись спать. Мама».

Сырники — это прекрасно. Суп — еще лучше. В животе у меня заурчало. Я с трудом подавил желание съесть все и прямо сейчас. Сперва нужно было разобраться с делами. А уже потом баловать себя мамиными деликатесами.

Для начала я решил прочитать молитву. По бумажке. Досконально изучить содержимое, так сказать. Стыдно признаться, но в прошлой жизни я уделял подобным вещам слишком мало времени. А в настоящем, где оказался сейчас, не интересовался ими вовсе.

Итак, «Отче наш, Иже еси на небесех…»

В принципе, все понятно. Часть слов приходится угадывать, но общий смысл ясен. Надо закрепить еще разок и можно приступать. Главное, чтобы отец с матерью не вернулись. Сложно будет объяснить, от чего вдруг их ребенок, честный комсомолец, сын истинного коммуниста, стоит под закрытой дверью с банкой воды и молитвой в руках.

Так и к врачу свезут из лучших побуждений. К мозгоправу. А мне этого, честное слово, категорически не хочется. Я сюда вернулся жить, а не в закрытой больничке бока пролеживать.

И святая вода… Как ее из банки расплескивать? Не из горла же лить на дверь? Я попытался просунуть внутрь банки ладонь, чтобы зачерпнуть, но не смог. Лапищей меня предки наградили будьте нате. Пришлось срочно шарить по шкафам в поисках подходящей посудины. Лучше всего подошел эмалированный ковш на длинной ручке. «Обливной», как говорила бабуля.

Туда я вылил половину воды. Вторую половину оставил для нашей с Иркой комнаты. Уж очень хотелось спокойно спать. Чтобы не вздрагивать от каждого шороха. Чтобы не ждать появления ночных кошмаров.

К двери я приблизился во всеоружии. И только там понял, что совершенно не помню, что надо делать. А еще мне катастрофически не хватало третьей руки. Я стоял, как дурак, у логова врага и тупо пялился на записку, перечитывая раз за разом: «Не входить!!!»

В одной руке у меня был ковш. В другой — молитва. А брызгать-то как? Ртом нельзя, им я буду слова говорить.

То, что я про себя тогда подумал, в приличном обществе совершенно неприлично произносить вслух. Потом перевел дух и подумал все это по второму разу с вариациями. После уполз на кухню, оставил все свои сокровища на столе и вернулся с табуретом. Так-то лучше. Его я установил по центру.

Дальше было проще. Принесенный ковш встал на табурет, ручкой к двери, чтобы случайно не зацепить ногой. Лист я взял в левую руку. Старательно перекрестился и принялся читать. Сначала сбивчиво, потом с выражением, а после и вовсе вошел во вкус. Слова из меня полились сами собой. На сердце как-то разом стало спокойнее.

Молитву я прочитал три раза. Трижды обрызгал дверь, порог, пол. Старательно окропил притолоку. Немного подумал и для пущего эффекта добавил святой воды потолок и стены — на метр от запретной комнаты.

Чего я ожидал от этой процедуры? Каких-то спецэффектов? Бунта темных сил? Не знаю. Ничего такого не случилось.

Было подозрительно тихо. Ни шума, ни скрипа, ни вздоха. Ничего. Даже темный дымок из-под двери не просочился. И я, слегка разочарованный, пошел в нашу с Иркой комнату. Дело надо довести до конца.