Листок мне больше был не нужен, а потому отправился в карман. В процессе изгнания бесов, молитва сама-собой выучилась наизусть. Я шел по кругу, щедро обрызгивая все подряд и беспрестанно повторял: «Отче наш, Иже еси на небесех…» Чем дальше, тем больше чувствовал себя идиотом. Первый запал прошел, страх тоже испарился, зато осталось чувство безграничного изумления. Поражало все: я сам, мои поступки, то, что меня окружало.

Хуже всего было то, что я не видел никакой альтернативы. Ну не было у меня других вариантов! Как? Как прикажете бороться с тем, во что я еще три дня назад не верил в принципе. С тем, чего вообще не должно существовать. С тем, что противоречит здравому смыслу?

Голос разума сдавленно пискнул: «Может это все глюки?» Глюки… Ха! Это было бы проще всего. Только я точно знал — ничего мне не почудилось. Все было. Здесь. Со мной. И не только со мной. Ирка тоже видела это во сне. Видела и плакала. По ее щекам бежали слезы. Это меня она просила о помощи.

— Я не хочу, чтобы он на меня смотрел!

Слова Иринки набатом звучали в ушах.

Обошел по кругу всю квартиру. Честно. Старательно. Три раза. К концу был весь мокрый, словно случайно попал под душ. Зато мог честно сказать — я сделал все, что от меня зависело. Даже если это не поможет, даже если все было бессмысленно — я довел дело до конца.

Воды у меня осталось чуть больше четверти банки. Не выливать же? Я поразмыслил, окропил ею холодильник изнутри, остатком тщательно умылся и вытер лицо маминым фартуком. Дурь? Да. Согласен. Но хуже точно не будет. А после с чувством глубочайшего удовлетворения пообедал и отправился спать.

Разбудили меня в пять. Погладили по голове, взъерошили волосы, ласково чмокнули в щеку. Я приоткрыл глаза — мама… Моя мама. Перехватил ее пальцы, повернулся и улегся щекой на ее ладонь. Это было то, о чем я совсем недавно и помыслить не мог.

— Мама, — прошептал я тихо-тихо, — как хорошо, что ты здесь.

И тут заметил — она смотрела немного странно. Не с укором, нет. Скорее с тревогой. Сердце забилось в испуге.

— Мам, что-то случилось?

В ответ пожимание плеч. Растерянное, удивленное.

— Олег, — спросила она после паузы, — что здесь произошло?

Я отпустил ее руку и сел, пытаясь понять, о чем речь.

— Ты о чем?

— Откуда в коридоре лужа? И обои возле двери мокрые. Возле той, что заперта.

Твою ж мать! Вот дебил! На радостях я совсем об этом не подумал. Там все так щедро полито святой водой. Почти пол-литра ушло. Конечно, за это время ничего не успело высохнуть. И что теперь сказать? Что придумать?

— Олег, — мать начинала сердиться, — я жду объяснения.

Щеки мои неожиданно залились красным румянцем, уши заполыхали. Я тут же прижал к лицу прохладные ладони. Горит, зараза. Неужели в детстве так всегда было? Удивительно, но я совсем этого не помнил. Неприятное ощущение. А тут еще и матери отвечать надо. Как с Лелькой не отбрешишься, не прокатит. И я опрометчиво выпалил первое, что пришло в голову:

— Прости, мам, я думал само высохнет.

Ответ мой ее ожидаемо возмутил:

— Само? Что еще за новости? Ты воду там налил для чего?

И тут на меня накатило вдохновение, совсем, как это бывало в прошлом. Я принялся врать самым наглым образом, глядя на мать честнейшими глазами:

— Да я не специально. Просто, спать очень хотелось. Уже почти лег, и вдруг подумал, что только поел, а значит, точно захочу пить. Пошел за водой…

Мать не выдержала, договорить мне не дала:

— Я понимаю, — сказала она, с трудом сдерживая раздражение, — ты захотел пить. Понимаю, решил взять воды. Вылил ее зачем?

Артист во мне развернулся на полную катушку. Я даже забыл об этом своем таланте. Взревел обиженно, едва не плача:

— Да голова у меня закружилась. Понимаешь? Не нарочно я. Даже толком не понял, как вышло и куда плеснул.

Сказал и напрягся — вдруг мать начнет выяснять, куда это подевался стакан? С чего вдруг испарился чудесным образом? Что тогда говорить? Отнес на кухню? Передумал? Но почему тогда пол не подтер? Ноги не держали? Тогда чего шлындрал туда-сюда-обратно? Вот, блин, влип.

Но пронесло. В матери включилась другая ипостась — тревожная наседка. Она встрепенулась, силой уложила меня в постель и принялась кудахтать, мимоходом щупая мне лоб и пытаясь проверить пульс.

И еще не известно, какая из ипостасей была хуже. Сейчас как запретят вставать. Тьфу, нашел приключение на свою голову! И не сделаешь ничего. Пока. Мне оставалось только изображать страдальца и отвечать на вопросы.

— А сейчас? — тревожно вопрошала мама. — Кружится?

— Откуда я знаю? Лежу же…

— Нигде не болит? Слабость? Вялость? Тошнота?

Я пытался отмахнуться от ее рук. Не слишком, впрочем, успешно. С мамой состязаться сложно.

— Да ничего у меня не болит, и слабости нет. Спать я хотел, вот и все…

Все, ага, как бы ни так!

— Рот открой! — приказала она.

Я машинально открыл. Только потом подумал, причем тут рот? Но сразу понял — мать подозрительно принюхалась. И стало совсем обидно. Она что, считает, что я надрался где-то в городе? Или мужики во дворе чего рассказали? Блин, блин, блин… Ругнуться хотелось куда хлеще, но при матери отчего-то даже подумать матом было стыдно. Дома у нас никто никогда не ругался. Я возмутился:

— Да ты что? Считаешь, что я пил? Мам!

Теперь мои глаза стали обиженными без всякой игры.

Она поспешно отодвинулась, уселась на край кровати, сложила руки на коленях. Панцирная сетка трагически заскрипела. На двоих она рассчитана не была.

— Ну, извини, должна же я понять, что с тобой приключилось.

Я взял ее руки в свои ладони, сжал не сильно, с любовью, и поспешил успокоить:

— Да просто перегрелся немного, наверное. И спал очень мало. Сначала зачитался, а потом никак не мог уснуть. Уже все прошло. Все хорошо.

Она почему-то поверила и сразу успокоилась. Посмотрела на меня внимательно и сказала так, что сердце мое сжалось от нежности:

— Ты только не молчи, Олеженька, я же волнуюсь. Вдруг с вами что? Ты лучше расскажи, если вдруг… Ты же знаешь, как я вас люблю.

Знаю, мама, знаю. Потому и не смог понять, что случилось с тобой после гибели Иры. Почему ты стала такой чужой? Поэтому и страдал все сорок лет. Поэтому… Вслух я это говорить не стал. Сказал совсем другое:

— Не волнуйся, я обязательно тебе все расскажу.

Это была откровенная ложь, но мать повеселела. Ее мои слова успокоили. Она высвободила свои ладони, ласково стукнула меня пальцем по кончику носа и сказала:

— Тогда вставай. Я купила свежий кефир. Сейчас нажарю оладушков, как ты любишь. А еще тетя Нина дала нам клубничного варенья.

— Тетя Нина? — Не понял я.

Мама улыбнулась.

— Еще не знаком? Соседка наша. Мама Иринкиной подруги, жена дяди Толи. Вставай, только не спеши. А вечером они пригласили нас на раков…

Она ушла. Вставать я не спешил. Повалялся еще в кровати, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, когда последний раз удавалось вот так спокойно, в свое удовольствие полежать. Получалось, что давненько. Лет тридцать назад. Эта мысль вызвала у меня нервный смешок. Потом все как-то само собой перестроилось на лирический лад.

Удивительно, но люди, живущие здесь, в этом забытом богом 1978, даже не подозревают, насколько они счастливы. Их жизнь течет размеренно и неспешно. Мне, обитателю сумасшедшего мегаполиса и не менее сумасшедшего двадцать первого века, эта неспешность доставляла истинный кайф.

Никто никуда не бежал. Вечером собирались во дворе и болтали по душам. Жили и радовались жизни. Сейчас… Я подавился этим «Сейчас» и тут же сменил его на «Тогда». Тогда, в моем прошлом, через сорок лет, люди забыли, что можно просто жить. Не рвать жопу в погоне за очередным не слишком нужным благом, не тешить понты, а просто жить.

Сразу стало немного грустно. Я потянулся от души, до хруста, до дрожи, встал, влез в домашние треники с пузырями на коленях, надел майку, которую чуть позже обзовут, алкоголичкой. Посмотрел на себя, жизнерадостно заржал, пытаясь рукой заткнуть рот, чтобы не переполошить мать.