— Тамкар Кулли просит принять, государь!

— Веди его в кабинет, — сказал я.

Архий, мой секретарь, родился в семье горшечника, и он был рекомендован Тарисом. Удивительный малый, с невероятной памятью, работоспособный, как мул. Он взлетел на самый верх в считаные годы. И глядя на него и таких, как Архий, я все время задавал себе один и тот же вопрос: а сколько еще в моем государстве будут работать социальные лифты? Не случится ли так, что чиновное сословие окуклится, как в Китае, и станет закрытой кастой? Я снял с колен Арсиною, чмокнул обеих дочерей на прощание и пошел в кабинет, около которого уже переминался с ноги на ногу смущенный вавилонянин.

— Говори, — сказал я, глядя, как он крутит в руках четки, — еще одно мое изобретение, ушедшее в народ. Видимо, у него нервы.

— Ты, государь, — прокашлялся он, — знаешь, наверное, что последний год я денег тебе совсем мало приношу.

— Знаю, — кивнул я. — Недалекие вельможи в Вавилоне разозлили-таки царя Шутрука. К тебе претензий нет.

— Претензий-то нет, государь, — поморщился Кулли. — Но ведь и денег нет. Я, сам знаешь, человек небедный. Но капитал, он расти должен, а не тратиться.

— Это я понимаю, — кивнул я. — Сидишь без дела, проедаешь накопленное, а у самого слуги, погонщики, приказчики и их семьи. И всех ты кормить обязан, как хозяин. А если не будешь кормить, то позор тебе великий на весь Энгоми. Сочувствую. Ты к делу переходи, я уже понял, что у тебя торговля совсем плоха.

— Думаю я воинов нанять, государь, — выдохнул Кулли. — Тысяч пять-семь. И эламитов из Вавилонии выбить.

— Однако! — крякнул я ошалело. — Да тебе денег-то хватит?

— Нет, — покачал он головой. — Я все, что есть готов вложить, но хотел еще занять у тебя. А потом, когда побеждать начнем, я отдам. Соберу с купцов и храмов и отдам все до сикля.

— А потом, когда победишь, сам царем станешь? — я до того ошалел, что употребил слова «когда победишь», а не более правильный вариант «когда эламиты сдерут с тебя шкуру».

— Хаммурапи из тебя никак не получится, — продолжил я. — Тебя знать и жрецы не поддержат. Да и я тоже. Ты же не воин, жидковат ты для царской шапки.

И тут он меня добил.

— Нельзя мне царем, худородный я. Когда мы победим, я бы царем какого-нибудь мальчишку поставил, и торговым людям власть отдал. Тем, что побогаче. Смотрю вот на Афины, а ведь ты там неплохо придумал. Не нужны Вавилону цари-касситы. Одна морока от них и разорение. Ни защиты они не дают, ни исполнения законов. Дармоеды, одним словом! Прости за прямоту, государь. От тебя как раз толк есть.

— Ты не мог сам до этого додуматься, — догадался я. — Я ведь тебя много лет знаю. Ты хороший купец, нюх на прибыль имеешь, но это не твои мысли. Ты человек вполне здравый, а тот, кто это придумал, либо скорбный на всю голову, либо у него ума на семерых. И прости, это точно не ты.

— Второе, государь, — понурился вдруг Кулли. — Это жена моя придумала.

— Веди-ка ее сюда, — скомандовал я. — Жду вас обоих через час.

Они зашли в мой кабинет ровно в означенное время, и я с удивлением любовался той, с кого, по всей видимости, Анхер ваял статую Немезиды. Ту самую, от созерцания которой впечатлительные особы теряют аппетит, спокойный сон, а иногда и сознание. Худая как хлыст, с крючковатым носом и круглыми совиными глазами, она была чрезвычайно некрасива. Но думать об этом я перестал ровно в тот момент, как только она заговорила. Чеканная, экономная речь, железная логика и безупречная аргументация. Елки-палки! Да это же не баба, а чистый бриллиант! А ведь я заметил, что энное количество лет назад один ушлый, но довольно-таки заурядный купец воспарил вдруг в небеса, проявляя неимоверную прыть. А у нас вон кто серый кардинал, оказывается.

— А скажи, почтенная Цилли-Амат, — спросил я ее. — У царя Шутрука, как ни крути, пятьдесят тысяч войска. Ты его пятью тысячами не побьешь никак. Невозможно это.

— Шутрук стар, государь, — спокойно ответила она. — За Двуречьем присматривает его сын, Кутир-Наххунте. Знать Вавилонии царя Эллиль-надин-аххе посадила, но все знают, что тот слаб. Царь Эллиль не сможет выплатить наложенную на него дань, а значит, вот-вот начнет войну против Элама. Войну он проиграет, и эламиты его уничтожат. Трон опустеет.

— И тогда? — заинтересованно посмотрел я на нее.

— И тогда, когда эламиты уже победят, ударим мы, — ответила эта необыкновенная женщина. — Ровно в тот момент, когда обе стороны истощат свои силы. Если ударить раньше, то мы принесем победу либо одному негодяю, либо другому. Ну и зачем бы нам это было нужно?

— А кто править будет? — с любопытством спросил я ее. — В Вавилонии испокон веков цари были. И без твердой власти ни каналы, ни дамбы обслуживать не получится. Развалится ваша олигархическая республика.

Ни она, ни Кулли не поняли, что я сейчас сказал, пришлось пояснить.

— Олигархия на ахейском — это власть немногих. А республика это на языке… А, вы все равно не знаете этого племени… Это когда управляют выборные чиновники, а не цари. В Вавилонии власть всегда была сильной и даже жестокой. И все потому, что люди, как муравьи, должны исполнять свой долг. Если они этого делать не будут, то разрушатся дамбы, затянет илом каналы, и тогда упадут урожаи, и наступит голод. Республика для этого подходит не слишком хорошо, в вот сильная царская власть подходит прекрасно.

— А разве сейчас власть в Вавилонии сильна, государь? — спросила меня она, грустно усмехнувшись. — Власть есть только у храмов, но эламиты и их грабят нещадно. Они не почитают наших богов и увозят их статуи в Сузы. Так враги крадут нашу силу. Народ черноголовых плачет. Он думает, что боги покинули землю у Великих рек.

— У меня есть серьезные сомнения в твоем плане, почтенная, — я задумчиво побарабанил пальцами по столу, — но я не стану говорить нет. Сейчас нельзя лезть в эту заваруху, пока что нужное время не наступило. Ты, Кулли, можешь сходить в земли восточнее Ассирии. Туда пришла с севера новая сила. Они подвинули касситов и лулубеев. Ассирийцы называют их матай. Мне они известны как мидяне или арии. У них отличные кони. Пригони несколько табунов, и тебе не придется думать о том, как кормить своих слуг. А ты, почтенная Цилли-Амат, должна будешь поехать к верховным жрецам храмов Мардука, Иштар и Шамаша. Ты должна узнать, поддержат ли они такое решение.

— Они не станут разговаривать с женщиной, господин, — удивленно посмотрела она на меня.

— Они будут разговаривать даже с моей Муркой, — показал я на нахальное животное, дрыхнувшее около камина, — если у нее будут полномочия посла Талассии. А я тебе такие полномочия дам. Уверяю, они не только станут разговаривать, они тебе еще и в рот заглядывать будут. Жрецы понимают, что сейчас помочь им смогу только я. Если они тебя поддержат, ты встретишься с крупными купцами. А потом, через год, может, через два, мы снова вернемся к этому разговору.

— Почему через два, государь, осмелюсь спросить… — она удивленно посмотрела на меня желтоватыми глазами ночной птицы.

— Солнце должно засиять снова, — ответил я. — Должен снова созреть ячмень. Иначе, чем кормить армию в походе? Да и царь Шутрук к тому времени умрет, а с его сыном у меня никаких договоров нет. Нам нужно будет договариваться заново.

— А с сильным противником договариваться невыгодно, — впилась она в меня совиными глазищами. — Лучше его сначала ослабить.

— Безусловно, — кивнул я. И правда, не женщина, бриллиант. Повезло Кулли.

Год 17 от основания храма. Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Энгоми.

Если солнце не светит, то и гелиограф не работает. Эта несложная истина известна мне уже год как. Сидим без связи, как будто не в просвещенном Бронзовом веке живем, а в каком-то Каменном. Питаемся редкими письмами, которые по Кипру возят конные гонцы, а из других земель раз в месяц доставляют почтовыми корабликами.