Впрочем, не все пошло гладко. Десятки судов не успели войти в заросли, и восточный рукав Нила увидел настоящее сражение на воде. Корабли менеш перекрыли путь вверх и вниз, а тешен юркой рыбой пронзали водную гладь, заливая северян потоками стрел. Лучников у северян было меньше, но сдаваться они не собирались. Вот на борту одного кораблика встал голый мальчишка, тощий, как ветка, и, истошно визжа, забросил горшок углей в лодку из папируса, с которой его корабль заливали стрелами. Мальчишка упал лицом вниз, поймав грудью стрелу, но египетская лодчонка уже вспыхнула веселым пламенем. Воины фараона с воплями посыпались в воду, и их тут же забили веслами и копьями родственники отважного паренька. И такое творилось везде, куда ни кинь взгляд.

Корабли египтян жгли и брали на абордаж в безумной отваге обреченных. И даже высокие борта не помогали. Северяне лезли по веслам, отсекая топорами руки, что их держали. Их сбрасывали копьями вниз, рубили и кололи, но они лезли все равно, в надежде прорвать строй и уйти. Вот жарким пламенем полыхнул огромный менеш. На его нос залез десяток смертников и держал его, пока огонь не вцепился своими алыми когтями в сухое до звона дерево. Корабль горел, а полуголых парней дырявили стрелами и рубили топорами. И ни один из них не отступил, дав ускользнуть на север лодке, набитой сородичами. Эту лодку они только что отняли у египтян, вырезав их до последнего человека.

Рапану на своем корабле мчал вверх по течению, а позади него, с кормы плавучих крепостей пращники и лучники его величества расстреливали ахейцев, лукканцев, тевкров, шарданов и прочий люд, который посчитал, что эта древняя земля станет им новой родиной.

На суше шли ожесточенные сражения, ведь пришельцы не были несмышлеными детьми. Напротив, они были воинами, опытными и умелыми, прошедшими множество битв. Рапану увидел, как полуголые копьеносцы египтян нарвались на сильный отряд сикулов, из которых четвертая часть оказалась закованной в бронзу. И выстроившиеся в плотный строй бородатые мужики играючи сбросили египтян в реку, изрубив их длинными бронзовыми мечами. Они ревели в ярости, показывая лучникам на кораблях, что перережут им глотки. Стрелы били в металл кирас и бессильно падали на землю, а укрывшиеся щитами пришельцы отошли в заросли, где спрятали жен и детей. Они дорого продадут свою жизнь.

Сотни разномастных кораблей застряли на мелководье, будучи не в силах повернуть назад. Их расстреливали из луков и пращей. Их тащили крюками к берегу и переворачивали вверх дном. Волны пришельцев с ревом неслись на египтян, в безумной ярости сметая их заслоны. Они сбивались в кучи, словно капли ртути, и тогда египтянам приходилось туго. Они отступали к своему лагерю. Туда, где его величество выставил красу и гордость своей армии — тысячу копьеносцев Менфет неб Пер-аа — Отборных воинов Великого дома. Рядом с ними — наемники из шарданов, вооруженные кривыми хопешами, оставлявшими жуткие раны. Они вступят в бой последними, когда врага проредят залпы лучников-нубийцев. Северян гнали именно к этому месту, приготовленному для приношения богам. Именно туда и вел корабль писец Сети. Он спешил доложить своему господину, визирю, что его священная воля исполнена со всем возможным усердием.

Рапану не знал, что прямо сейчас писец фараона водил палочкой по листу папируса. Слова повелителя навсегда останутся потомкам, высеченные в камне:

«Он сказал: „Я устроил засаду на всех путях моря. Я разместил свои войска в устьях реки, поставил свои военные корабли и грузовые суда. Я позволил им войти в протоки, охваченные страхом. Их сердца дрогнули, их души покинули их. Никто не поднял рук, чтобы сражаться, они пали, как те, кто тонет у берега“.»

Ночь ватага афинян просидела в зарослях тростника, по ноздри в затхлой воде. Они едва не сошли с ума от кваканья лягушек, трескучего карканья ибисов, орущих: Хаа-аа! Хаа-аа! и рева водяных быков, бесивших при малейших признаках опасности. Этот зверь, что был похож на плавающий в воде пифос, не терпел шума и бросался на все, что тревожило его покой. Он выходил из себя даже быстрее, чем дядька Гелон, страдающий с похмелья. Тимофей едва под себя не сходил, когда увидел, как эта тварь откусила борт папирусной лодки, под завязку набитой лучниками. Египтяне с воплями посыпались в воду, чем еще больше раззадорили повелителя нильских заводей. Он разорвал своими клыками двоих, а остальные выбрались на берег, где были перебиты афинянами.

Их и впрямь ждали немного дальше. Ниже по течению все удобные места на берегу утыкали заостренными кольями. И около каждого такого места нес службу немалый отряд, который засыпал стрелами любой корабль, что пытался пройти мимо. Впрочем, дальше пройти уже было нельзя. Египтяне знают свои земли лучше всех, а потому все эти секреты ставили там, где корабль с глубокой осадкой прочно застрянет в илистом дне. И Тимофей видел обгоревшие остовы этих кораблей. Видел множество тел, у которых отрубили правую кисть руки. Он знал, что так египтяне считают убитых врагов. Нести кисть куда удобней, чем отрубленную голову. Тела валялись там, где их бросили, и их обобрали дочиста, оставив крестьянам лишь грязные, окровавленные тряпки. Крестьяне закопают пришельцев, и жизнь опять пойдет своим чередом. Ведь здесь, в Египте, нет понятия будущего. Здесь время движется по бесконечному кругу, так, как движется осел, вращающий мельничный жернов. От одного разлива Нила до другого.

Два десятка грязных, голодных, бесконечно уставших мужиков шли по пропитанной кровью и нильской водой земле. Совсем недалеко, впереди, слышались крики и звон оружия. Там бьются их братья, и еще тысячи воинов, говоривших на разных языках.

— Наших вижу! Вон Гелона шлем! — восторженно завопил один из гребцов, но радоваться было особенно нечему. Родня, плывшая на втором корабле, отступала вместе с сотнями других бедолаг, теснимая меченосцами явно нездешнего вида. У египтян не растут бороды, и они не носят рогатых шлемов.

— Дядька! — заорал Тимофей. — Ты живой, старый хрыч! Держись там! Мы к тебе идем!

Что сделают два десятка там, где уже полегло две сотни? Да ничего не сделают, но афиняне, воодушевленные видом родни, бросились вперед, забыв про усталость и раны. Они нашли своих, и что будет дальше, пока не понимали. Да у них и времени не было особенно подумать об этом, ведь жуткие изогнутые мечи[145] неумолимо опускались на тела их братьев, отсекая руки и головы.

— Племянник! Живой! — хрипло ответил Гелон, с трудом отбив щитом удар хопеша. — Прости, не поверил тебе! Если выберемся, без разговоров под твою руку пойду. Нет надо мной милости богов. Не гожусь я больше в вожаки.

— Не до того сейчас, дядька, — ответил Тимофей, отрубив кисть шардана вместе с оружием.

— Парни! — крикнул Гелон, пронзая насквозь воина из второго ряда. — Возьмите меч! Нечего доброй бронзе пропадать.

Воющего от невыносимой боли гвардейца, зажимавшего кровоточащее предплечье, ткнули копьем, а хопеш оказался в чьей-то мозолистой руке. И он с новой силой заходил по щитам бывших хозяев, кроша их в щепки.

— Сомнут нас! — крикнул Тимофей, который обстановку понял сразу же. — Уходить надо! Дядька! К реке уходить надо! Слышишь?

— Да слышу я! — сипел Гелон, отбиваясь сразу от двоих копьеносцев, которые пытались достать его в лицо. У них вот-вот получится, ведь их враг немолод, и ему все сложнее поднимать щит.

— Сейчас подсоблю! — прохрипел Тимофей, срубив мечом верхушку щита одного из копьеносцев, досаждавших дядьке. Египтянин взревел в бешенстве, но упал с размозженной головой. Это постарался Главк, который с утробным уханьем поднимал и опускал свою дубину.

— Чего тебе копьем не бьется? — в который раз спросил Тимофей, когда ему на лицо опять брызнуло чем-то горячим и красным.

— При-выч-ней так! — ответил Главк, на каждый слог опуская палицу вниз.

Не всякий щит держался под его ударами. Только такой, где дерево оклеено воловьей кожей и покрыто сверху бронзовыми пластинами. Именно его Главк пытался сейчас разбить, и у него ничего не выходило. Тогда он сделал выпад в лицо, а сам увел дубинку вниз, раздробив египтянину щиколотку. Тот упал и завыл, продолжая орать от боли, пока его попросту не затоптали свои же, продолжавшие теснить строй северян. Впрочем, строем это было назвать сложно. Египтяне шли, сомкнув щиты, а вот их противники бились сами по себе, развалившись на племена и рода. Они ведь зачастую даже не понимали речи друг друга. Они просто пришли сюда, потому что корабль застрял в узкой протоке.