Что-то мысли дурные в голову лезут. Пойду-ка я домой, тут и без меня работа кипит. Я заказал жене свитер, надо посмотреть, как идут дела. Здешняя торговля — это почти исключительно предметы роскоши и металл. Ни на чем другом не заработать потребные триста-пятьсот процентов. Вот и удивим рынок…

— Господин мой! Посмотри, как получилось!

Креуса разложила передо мной тонкий, почти прозрачной вязки джемпер с не по-здешнему длинными рукавами. Тут ходят с голыми руками, укрываясь сверху плащом, а беднякам и это недоступно. Им приходится закаляться, порой против своей воли. Шерсть дорога, лен намного дороже, а крашеную ткань и вовсе могут позволить себе только люди весьма состоятельные. Особняком стоит пурпур, самая ценная из красок. И вот ведь подлость какая. Ушлые мореходы из Библа, Тира и Сидона ловят эти раковины именно здесь, в Эгейском море, устраивая на островах мелкие фактории. Надо будет с этим покончить. Производство пурпура мне тоже не помешает.

Задумался я что-то не к месту, а Креуса смотрит на меня с нетерпеливым ожиданием. Она, как маленькая девочка, ждет похвалы и теперь жадно ловит мой взгляд. Я надел свитер, который изрядно жал мне под мышками, посмотрел на рукава, которые слегка отличались по длине, и произнес:

— Великолепно! Ты у меня самая искусная мастерица на свете!

— Правда? — она даже на грудь мне бросилась и прижалась крепко, чего в царских семьях не водится. Любовь — нечастая штука там, где людей сводят волей отцов.

— Правда, правда, — погладил я ее по голове. — Сажай рабынь, пусть вяжут. Это даже у нас продать можно, а уж где-нибудь в Вилусе и Фракии и вовсе с руками оторвут.

— У нас сегодня на обед пироги! — посмотрела она на меня сияющими глазами. — В Трое делали так иногда, по обычаю хеттов. Я заказала формы из глины и приказала сложить печь. Получилось очень вкусно. На островах скудно питаются, а это не пристало царю.

— Пирог! — обрадовался я. Это же царское угощение, особенно здесь, где едят совсем просто. Хлеб, рыба и оливки. И впрямь хочется изысков хоть иногда.

Креуса не подвела, и вскоре по мегарону разнесся одуряющий запах свежей выпечки, который выбил из меня потоки слюны. Служанки вынесли на стол закрытые пироги с подрумяненной корочкой. Один — с сыром и зеленью, а второй…

— А этот с чем? — спросил я, теряясь в догадках.

— Мясо голубя, — пояснила Креуса. — Я приказала наловить их, посадить в клетку и откормить. Я слышала, что в Угарите и у хеттов голубей разводят так, как мы разводим уток и гусей. Я решила попробовать.

— Неплохо, — ответил я, выплевывая в кулак мелкую косточку, которая попалась в начинке. — Очень неплохо. Займешься этим?

— Да, мой господин, — прикрыла веки Креуса. — Привезите мне еще женщин. Некому сучить нити. Я хочу расширить производство тканей.

— Сучить нити… сучить нити… — повторял я, отложив в сторону кусок пирога. — Да что же я упускаю… Вот точно, я что-то должен был сделать… Прялка! Ну точно! Пойдем!

Я вскочил под непонимающим взглядом собственной жены, для которой мой интерес к прядению был так же естественен, как для нее самой — интерес к тонкостям изготовления пилума. Говоря простым языком, ей даже в голову не могло прийти, зачем бы мне вообще понадобилась прялка.

— Плотника сюда! — крикнул я служанке. — Того, который из Угарита приехал!

Начнем с обычного колеса, а потом опытным путем сообразим, как работает ножной привод. Там же просто все до безумия, я обязательно вспомню. Я же видел эту проклятую прялку множество раз!

Мой первый импровизированный класс, в котором учится писец Филон и трое его сыновей, уставился на меня взглядами, достойными мыши из-под веника. Я даже фыркнул от смеха не сдержавшись. Колобок и три колобка поменьше. Двадцати, восемнадцати и четырнадцати лет. Впрочем, я наговариваю. Младший Филонид еще не был копией своего отца, он лишь подавал надежды. После тщательного обдумывания ситуации я мудрствовать не стал. Взял за основу привычный русский алфавит и выбросил из него несколько букв. Греки двадцатью четырьмя буквами обходились, и ничего. Тут примерно столько же выходит, да еще и буква Й в придачу. Она в местное наречие легла просто изумительно. С остальным было посложнее. Оттенки произношения точно есть, и немалые. Есть звонкие, носовые и межзубные звуки, которых нет в русском. Возможно, для них придется отдельные буквы разработать. Посмотрим. То, чем сейчас мой писец и его дети пользуются, и вовсе сущий кошмар. Р и Л на письме не отличить, а слоговые знаки используют как бог на душу положит, отчего порой приходится только догадываться о смысле текста. В слове могло оказаться несколько лишних гласных, а некоторые согласные не попадали туда вовсе. Кто-то в незапамятные времена взял минойскую азбуку и приспособил ее для микенского диалекта. Получилось отвратительно, даже моя задумка куда успешней. Ей, по крайней мере, можно записать слова примерно так, как они звучат.

Вощеные таблички и стилосы в руках, а в глазах — обреченная покорность судьбе. Так выглядит первый призыв грамотеев, которым предстоит перевернуть этот мир. Впрочем, младшему сыну даже интересно, да и средний не проявляет тяги к суициду. Из них выйдет толк. Слышится стук в дверь.

— Кулли? — удивился я, когда обтянутый кожей череп показался в дверном проеме. — Тебе чего?

— Простите, царственный, — смиренно опустил глаза вавилонский купец. — Юноша Корос, присутствующий здесь, показал мне неведомые цифры и способ их сложения и вычитания. Я вас уверяю, господин, не все ученые жрецы в Вавилоне так сумеют. А уж чтобы научиться за столь короткий срок… Немыслимо! Позвольте и мне приобщиться к этой мудрости!

— Садись! — махнул я рукой. — Цифры — это следующий урок. Сейчас мы изучаем грамоту. Этим людям скоро самим придется учить купцов. Класс! Записываем за мной! На нас напали…

— Напали… — послушно бубнило филоново семейство, из которого я рассчитываю сделать учителей.

— К востоку от острова Китира… — продолжил я.

— Китира… — Корос, младший сын писца, даже язык высунул от усердия, а его отец утирал пот, струившийся со лба.

— Извините, господин, — обратился ко мне Кулли, сгорающий от любопытства. — А зачем купцов учить такому?

— Голубь! — пояснил я. — Пока их будут догонять пираты, купец выпустит голубя с запиской на кусочке кожи, которую привяжет к лапке. Попробуй-ка изобразить такое клинописью.

— И что потом? — Кулли сверлил меня непонимающим взглядом.

— А потом я посылаю туда корабли и воинов, — пояснил я ему. — Мы множим на ноль тамошнего басилея, освобождаем купцов и возвращаем их товар.

— Простите, господин! — поднял руку Корос, младший из сыновей. — Но, если умножить на ноль, получится ноль! Вы сами так говорили.

— Молодец, Корос, — похвалил его я. — Это именно то, что останется после мелкого царька, который тронет купца, платящего мне налоги.

— Но ведь ноль — это ничто! Пустота! — непонимающе посмотрел на меня Филон. — Вы превратите их в пустоту, господин? Вы хотите карать за разбой на море? Но ведь это старинное и уважаемое ремесло. Целые княжества живут именно им.

— Это ремесло мешает нашей торговле, — пожал я плечами. — Я начну изводить его вместе с теми, кто им занимается. Моих купцов грабить будет нельзя.

— Хм… — недоверчиво уткнулся в табличку писец, начал карябать ее стилосом, а потом забубнил себе под нос. — Что делается! Что делается! Великие боги! Дайте умереть своей смертью! На на-а-с на-па-ли к вос-то-ку от ост-ро-ва Ки-ти-ра.

Он перечитал написанное, потешно шевеля губами, а потом посмотрел на меня потрясенный.

— Глазам своим не верю! У меня, кажется, получилось!

— Господин! — поднял руку Кулли. — Если вы позволите, я буду продавать ваших голубей по всему Великому морю. И я вас уверяю, их будут покупать.

— Кораблей пока маловато, — сожалеюще произнес я. — Но мысль дельная, мы так и сделаем потом. А пока у тебя будут другие задачи. Ты знаешь язык египтян?