— Анхера ко мне пригласите! — приказал я, когда пришел в свой кабинет, бросил плащ на руки слуги и плюхнулся в кресло. — И глинтвейну мне!

Разодетый в пышную ливрею мужичок скроил умильную физиономию и побежал на кухню, где его уже ждет дежурный ойнохоос, виночерпий. Еще один отставной вояка, преданный мне до мозга костей. Варить глинтвейн будут при нем, он же его попробует, и только потом лично принесет сюда. Вот такая у меня жизнь.

— Государь, звал? — Анхер склонился в поклоне.

Он уже почти не похож на египтянина. Просто южного типа мужик с челкой, подрезанной надо лбом. Почему не похож на египтянина? Наверное, потому, что из его взгляда ушел присущий этому народу униженный страх перед высшими. Анхер уже не порывается растянуться передо мной плашмя, целуя пол. Он смотрит прямо и смело, как воин. Все, кто мне служит, смотрят именно так.

— Звал, проходи, — махнул я ему. — Как у тебя с людьми? Свободные руки есть?

— Найдем, государь, — аккуратно ответил он. — А что построить нужно?

— Дом, — торжественно ответил я, и у архитектора в глазах плеснулось недоумение. Дом — это, мягко говоря, не его уровень. Анхер на такую фигню распыляться не станет.

— Какой именно дом, государь, осмелюсь спросить? — задал он вопрос.

— Такой, чтобы в нем могло жить триста человек, — ответил я. — А лучше пятьсот.

— Не бывает таких домов! — уверенно заявил он. — Это целый дворец.

— Дворец у меня уже есть, — терпеливо ответил я. — Теперь требуется доходный дом. Ничего особенного. Пять этажей, подведенная вода, отхожие места и площадка, чтобы дети играли. Построить нужно квадратом, выход через ворота.

— Бедноту селить? — задумался Анхер. — Чудная затея, но построить можно, государь. Когда должно быть готово?

— К восходу Семи сестер, — ответил я.

— Полгода? — задумался тот. — Даже меньше… Целиком не успею, только если разбить стройку на несколько этапов.

— Годится, — сказал я. — Макет мне принеси.

— Хорошо, — склонился тот. — Будет исполнено, государь.

Я потягивал глинтвейн и довольно щурился. Доходные дома — это же золотое дно. Марк Красс не даст соврать. Энгоми расползается во все стороны и скоро превратится в огромного, разбросанного на несколько квадратных километров монстра. Это случится сразу же, как только я вновь разрешу селиться здесь прибывшим. Сейчас они мне тут, в свете ожидаемой катастрофы, совершенно без надобности. Не прокормить их всех. Кстати… Я позвонил в колокольчик.

— Государь! — Тарис склонил голову, войдя ко мне в кабинет.

— Я забыл тебе сказать, — поднял я палец вверх, — всех лишних людей выселяй из Энгоми без жалости. Всем игемонам провинций Кипра и старостам передать, чтобы пришлых в общины больше не принимали. В столице останутся жить только те, кто знает ремесло и имеет постоянную работу. Остальных вон. На путину набирать теперь сразу на островах. Через пару-тройку лет всех каторжных простим именем Сераписа Милосердного и отправим по домам. Клеймо им на руку ставьте. Таким на Кипр ходу больше не будет.

— Большой голод ждем, государь? — осторожно спросил он и как-то странно замялся.

— Ждем, — коротко ответил я. — Ты что-то хотел?

— Да, государь, — улыбнулся он. — Ханно изловили, который жульничество на наших складах провернул. Я тебе про него рассказывал.

— Излагай! — я поудобней устроился в кресле. Мне сейчас хорошо. В камине трещат дрова, а по жилам бежит приятное тепло. Так почему бы не послушать…

Незадолго до этих событий.

Безымянный вышел из затхлой, пропахшей острым бабским потом духоты и вдохнул свежий воздух всей грудью. За спиной осталось шумное веселье, хохот пьяных шлюх и стук деревянных чаш. В Босяцкой таверне ночь была тем временем, когда все самое интересное только начинается. Люди бедные, но честные уже выпили свое, поиграли в кости по халку за кон, да и пошли себе спать. Им ведь на работу завтра. А вот люди нечестные только потянулись на огонек. Мало их осталось после того, как сиятельный Тарис почистил предместья, но зато те, кто остался — не люди, звери лютые. Злые и хитрые, как матерые волки. Их на такую вонючку не взять. Тут почти у всех какие-никакие дома есть, жены, дети и работа для вида. Коли за руку не поймали, то не за что господам охранителям придраться. Неудачники да, в рудниках исчезают. Вон, как те, кто на рынке кошели резал. Людишки говорят, на кого-то из небожителей нарвались. Дворцовая стража их вязала. Там такие морды, что ни с кем не спутать. Чисто быки, как будто их одним мясом кормят.

— Погонял драхмы по столу, пора и домой, — Безымянный сплюнул через обширную прореху в зубах. — Рассвет скоро, ворота вот-вот откроют.

Молодой был когда-то, горячий, чуть что с кулаками бросался. А зубы, как выяснилось, это не волосы, они снова не отрастают. Вот поэтому тот, кого звали когда-то Хепа, улыбается редко, а говорит тихо, едва шевеля губами. Впрочем, он свое старое имя давно забыл, беря себе по надобности новое. Неподалеку, в Гадючьем углу — так прозвали острые на язык горожане улицу Владычицы, повелительницы змей, — у него имеется неплохой домик, подаренный в награду за ликвидацию предателя в Ассирии. Там он и жил уединенно, деля крышу с немногословной рабыней, которая была ему и служанкой, и кухаркой, и наложницей.

Всем его жизнь была хороша, кабы не две вещи. На денежные задания его не шлют, ибо приметен сильно, и на игру он оказался слаб. Почти все свое немалое жалование он оставляет здесь, будучи не в силах встать из-за карточного стола, пока не сольет все, что лежит в кошеле. Боги еще не лишили его разума окончательно, он не играет в долг, но навар, взятый когда-то вместе со сгинувшим без следа Магоном, уже давно перекочевал в бездонные карманы сидонцев, сидевших в потайной комнате за стойкой. Туда нет ходу посторонним. Там играют только по рекомендации, и играют по-крупному. Случайно туда забредают лишь пьяненькие купцы из приезжих, да и то их в этот гадюшник ведут прикормленные сидонцами шлюхи.

— Да где бы драхм спроворить? — простонал Безымянный, которому жизнь теперь казалась серой и тусклой, совсем не такой, как еще полчаса назад, когда он сидел за столом. Тогда она била разноцветными фонтанами эмоций, каких не получить больше нигде.

Идти на новое дело ему не с кем. Двое олухов, что были при нем, погибли на улице странной смертью. Видно, на кого-то уж очень лихого нарвались. Одному череп проломили, а второй поймал спиной метательный нож. И вот с тех пор он один. Да и ладно, все равно дела настоящего пока не видать. Резать людей за медяки Безымянный не станет, не его это уровень, а бесподобная, беспроигрышная, как казалось поначалу, тема с поддельными накладными сыграла лишь единожды. Он локти себе кусал. Такие деньги ушли! Еще три-четыре таких кражи, и он мог бы уйти на покой, окруженный тремя-пятью красавицами. Хотя… кому он врет! Никуда бы он не ушел, потому что азартен сильно. И бабы ему не особенно нужны, он к ним равнодушен. Удовольствие от игры, любой игры, куда выше, чем от их фальшивых стонов. Безымянный получает истинное наслаждение только тогда, когда переигрывает человека выше и богаче, чем он сам. Не было в его жизни дня лучше, чем тот, когда сам Господин моря, живой бог, почти что проиграл ему жизнь.

— О, горе мне! Горе! — на улицу вышел заламывающий руки мужичок, не по-здешнему полный и рыхлый. — Я разорен! Я в долгах теперь!

Безымянный неплохо его знал, за одним столом не раз сиживали. Дурак он набитый. Ходит играть сюда два раза в неделю, и еще ни разу не выиграл. И вроде бы понемногу сливает серебро, но за это время сумма набежала немалая. Все серьезные парни уже смеются над этим олухом, а он всё ходит и ходит. Больной человек, карты заменили ему разум. Безымянный презирает таких людей, ведь он сам не такой. Он может остановиться в любой момент, когда захочет.

А ведь этот дурень складом в порту заведует. Важная фигура. Складом? Складом! Волосы на затылке Безымянного встали дыбом.