— Улица Задранных носов, — захихикала она. — Пошли быстрее! Скоро пирожки с инжиром разберут. Помнишь ту девчонку из порта? Она сообразила, что у храма Богини в день Великого солнца народу всяко больше толчется, чем у причалов.

— Да они неплохо зарабатывают, — вспомнил я девчушку с корзиной на спине. — Обол за пирожок. Вообще обнаглели.

— Не, — со знанием дела ответила дочь. — У них конкуренция теперь. Два халка за штуку. Если большой пирог, то три. Но так-то да, ее семья на этих пирожках дом себе построила. Они у них самые вкусные.

— Да ты откуда про дом знаешь? — поразился я.

— Я любопытная, — показала язык Клеопатра, а потом призналась. — Тариса спросила. Он в порту живет просто. Он там каждый камень знает. Только за стеной сейчас скучно стало. Вон! Видишь, варнаки на крестах сушатся. Это все он…

— Креативненько… — растерянно сказал я, глядя на край крепостной стены, украшенный крестами, на которых висят иссушенные солнцем тела. — А я и не заметил, когда приплыл… Да, издалека видно…

— Тарис сказал, что это наглядная агитация, — заулыбалась Клеопатра, которую стаи ворон, облюбовавших кресты, почему-то совершенно не смущали. — Люди говорят, что в Энгоми теперь голая девственница может пройти через весь город, и ее никто не тронет.

— Дочь, как не стыдно! — укоризненно произнес я и осекся, встретив ее непонимающий взгляд. Да она давно уже все знает. У меня такие фрески в спальне намалеваны, что на статью о распространении тянут. Тут ведь совершенно другая культура, и многие привычные мне табу просто отсутствуют ввиду совершеннейшей ненадобности. Сделать любовь греховным занятием пока что никому и в голову не пришло. Женщины за вязанием могут такие вещи обсуждать, что девочка лет десяти в теории знает все, что нужно, и даже немного больше.

— Пошли! — Клеопатра ткнула пальцем в клубящуюся у храма толпу. — Вон она!

— Два с инжиром, — протянула Клеопатра горсть меди. — Третий за халк отдашь?

— Ты зачем со мной торгуешься, богатенькая девочка? — неприветливо посмотрела на нее торговка, которая за эти годы из разбитной крохи превратилась в нескладного подростка. — У тебя драхмы без счета водятся, а ты у меня халк выжиливаешь? И не стыдно тебе?

— Да ты с чего это взяла? — прикусила губу Клеопатра. — Я лавочника дочь.

— С такими-то ногтями? — фыркнула девчонка. — Думаешь, хитон штопаный надела и стала на простушку похожа? Я с людьми который год работаю, и насквозь их видеть научилась. А вот ты, когда в прошлый раз пирожки мои покупала, забыла золотые серьги снять. Развлекаешься так, девонька? Со скуки бесишься? Я вот до рассвета встаю, чтобы на жизнь заработать, и ложусь с полуночью. Иди на свою улицу Задранных носов, и там пирожки по халку покупай.

Клеопатра, пунцовая от стыда, схватила пирожки и нырнула в толпу, поближе ко мне. Вот ведь как бывает…

— Тоньше надо работать, дочь, — утешающе погладил я ее по головке. — Ну ничего, научишься еще. Какие твои годы.

— Слушайте, добрые люди! — выбранный за свой густой бас глашатай стоял на мраморной тумбе и величественно разводил руками. — Слушайте и не говорите, что не слышали!

Разноязыкая толпа, выходящая с богослужения, заинтересованно обступила трибуну и без стеснения тыкала пальцами в разноцветный форменный плащ и широкополую шляпу, защищавшую глашатая от палящего солнца.

— Из дворца сообщают! — ударило по ушам. — Его величество ванакс, царь царей и владыка народов, приглашает горожан и гостей столицы на праздник в день Священного равноденствия. Впервые пройдут скачки на квадригах! Также будут соревнования по стрельбе из лука, бегу, борьбе и поднятию тяжестей. Приглашаются все желающие. Отбор пройдут лучшие, по двадцать человек на каждое представление. Проигравший выбывает, зато первые трое получат хорошие призы. Короче! Я по вашим лицам вижу, что вы не поняли ничего, поэтому у кого силенка есть, и дурь в голове бродит, пусть завтра в полдень идет к ипподрому и спросит почтенного Левкиппа. Он вам понятно растолкует.

— Какие призы дают? — крикнули из толпы.

— Кто победит, получит лавровый венок из рук самого ванакса, — пояснил глашатай, и народ разочарованно взвыл.

Да-а, недоработали мы. Это вам не классическая Греция. В торговом Энгоми за ветку сушеного лавра никто даже задницу от стула не оторвет. Надо это срочно исправить. Пошлю-ка я стражника…

— Радуйтесь, почтенные горожане! — заревел глашатай через пару минут, получив свежие вводные. — За первое место серебряный обруч дадут с золотым кулоном, и за второе и третье тоже обручи, но пожиже! И почет великий победителю будет!

— И то дело, — одобрительно сказал могучий мужик, стоявший рядом со мной. По виду — грузчик из порта. — Серебро — это хорошо. А то за венок какой-то потеть! Тоже мне удумали!

— Да куда тебе, увалень! — поддел его какой-то вертлявый мужичок, которому по хилости телосложения спорт был явно противопоказан. — Ты ведь только мешки с зерном таскать годен. Тебя умелый боец в коровий блин раскатает.

— Да я… — набычился мужик. — Да я осла на плечах носил! Вот пойду на ипподром завтра! Увидишь, что возьму тот обруч. Мне сам ванакс его на шею наденет.

— Если ты обруч получишь, — выкрикнул вертлявый, — я тебе стол накрою.

— Где стол накроешь? — подозрительно уставился на него грузчик. — В Босяцкой таверне? Сам со шлюхами и ворами пей. Я в эту помойку не пойду!

— В Господском трактире! — протянул руку второй. — В том зале, куда матросов пускают. А если проиграешь, то ты мне накрываешь.

— Готовь драхмы, — хмыкнул здоровяк, но руку в ответ пожал. — Я тебя обопью и объем. Будешь знать, как меня, Алиата, при всех позорить.

Как? — я даже застыл на мгновение. — Алиат — это ведь Голиаф. Родное мне лувийское имя прошло через несколько языков, попав вместе с волной завоевателей из малоазийской Арцавы в Палестину, где превратилось в Гольят.

— Па! — дернула меня за рукав Клеопатра. — Мы тут уже все съели. Пойдем на рынок.

— Ну, пойдем, — кивнул я, пробираясь через толпу, в которую одно за другим летели объявления о наборе вахтовиков на осенний лов тунца, о наборе в караванную стражу (из дальних походов не возвращается примерно четверть) и в гребцы (они и у нас почему-то долго не живут).

— А ты куда это меня ведешь, дочь? Рынок ведь не там!

— Мы через улицу Обжорную пройдем, — со знанием дела сказала Клеопатра. — Ну, которая у тебя Малая Микенская. Только ты ее, пап, так никогда не называй, а то над тобой смеяться будут. Подумают еще, что ты у меня деревенщина какая.

— Кто деревенщина? Я?

Я даже растерялся немного, начиная понимать, что перезапущенная мною жизнь идет каким-то своим путем. Ведь теперь и в такой малости, как названия улиц, я не могу больше влиять на нее. Царь летает где-то высоко, в небесных эмпиреях, а тут, по земле, ходят обычные люди. Они гогочут, толкаются и обдают меня ядреным перегаром, смешанным с запахом чеснока и лука. И плевать они хотели на названия, вырезанные на пижонских каменных табличках, намертво прикрученных к стенам домов. Я ведь даже дюбели для этой цели придумал, а они… В общем, я просто махнул рукой и ввинтился в толпу, которая шла мимо лавок, торгующих съестным во всех ее видах. Когда еще потолкаться придется.

Двухэтажные дома, на первых уровнях которых располагаются лавки, протянулись стрелой на целый стадий. Скотобойни у нас вынесены далеко за город. Я запретил продавать рыбу и мясо в пределах стен, чтобы не разводить заразу, но готовую еду продавать не запретишь. В городе особенно не наготовишь, люди по большей части на улице питаются. Вот и здесь даже подобие помпейской термополии появилось, с раздачей и постоянным подогревом еды. А еще появились полотняные пологи, под которыми стоят столики, и обедают люди. В сторону уличных кафе и повела меня Клеопатра, аппетит которой внушал мне некоторые опасения. Мы ведь только что плотно поели. Впрочем, эта егоза двигается с такой интенсивностью, что сжигает любое топливо, попавшее в ее маленький животик.