— Ладно, накормлю, — признал правоту товарища толстяк, отправившись за едой.

— Если что со стола останется, тоже в него запихни… Может, и правда, мясорубку переживёт, чем бог не шутит.

Вернувшись, Кир начал что-то запихивать в рот. Нечто сухое заскребло по горлу и с трудом начало опускаться по пищеводу.

— Пить, — попросил я, и толстяк, выругавшись, сходил за водой.

Процесс ускорился, челюсти заработали, а глотать стало легче. Я чувствовал, как к телу возвращается чувствительность, ощущал, как боль разливается по мышцам и внутренним органам. Неудивительно... Выстрелы громобоя не просто поджаривают противника снаружи, а глубоко проникают вглубь. То, что я ещё жив, просто чудо...

Тем временем в меня впихнули сухую подгоревшую кашу, а чуть позже пахнущие копченым мясом обрезки какой-то бурды и куски зачерствевшего хлеба. Вкуса я, к счастью, не ощущал. Осознавать, что меня используют в качестве помойного ведра, было отвратительно, однако даже это не смогло отвратить мой требующий «топлива» организм. Несмотря ни на что, я жадно поглощал объедки, пока в какой-то момент не потерял над собой контроль.

Очнулся я внезапно — где-то неподалеку раздался лязг и скрип металла, будто замок отпирали. Вокруг темнота, под задницей что-то мягкое, спина ощущала неровный камень, а руки холодил металл. Дверь передо мной очертилась слабо пробивающимся через щели силуэтом. Лязгнул засов, и дверь приотворилась. Неяркий свет свечи резанул по глазам. Зажмурился, стараясь привыкнуть к смене освещения. Сквозь смеженные веки разглядел крупную человеческую фигуру.

— Просыпайся, внешник. Двигаться можешь? Вчера вроде пытался, да еще как, — голос принадлежал одному из вчерашних мясников — Киру. — И больше без фокусов, я твою задницу у Фомы опять отмазывать не стану.

Попробовав согнуть руку, я почувствовал натяжение на локте. Двигаться могу, но лишь сколько цепи позволяют. Что я там за фокусы показывал, ничего не помню... Не иначе как брыкаться начал.

— Давай, разлепляй глазенки. Держи чашку, — мне показалось, даже заботливо проворчал толстяк.

Я послушно открыл глаза, все еще щурясь с непривычки, и проследил за удерживающими мою правую руку оковами, обнаружив черный обрубок кисти. Цепь тянулась под потолок и была закреплена на одном из свисающих с потолка мясницких крюков. На соседнем была перекреплена еще одна — по ней мой взгляд вернулся к моему левому запястью.

Кустарные кандалы, сделанные из кожаных ремешков, были столь убоги, что разорвать их я мог прямо сейчас... Напрягшись изо всех сил, потянул руку вниз. Спина вжалась в стену, а мышцы аж затрещали... И только. Куда подевалась сверхсила, к которой я уже успел привыкнуть? Если что и осталось, то крупицы на общем фоне.

Заметив, как я напрягся, Кир поднес к моему лицу свечу, что-то пытаясь на нем разглядеть. Я же поспешно расслабился. Что толку, если я сейчас освобожусь да отметелю этого толстяка? Куда бежать, что делать? Я ведь не знаю даже, где нахожусь.

Арена? Что за место такое? И далеко ли я смогу в таком состоянии убежать? Где спрятаться? Академия — это ведь один гигантский город. Город, где чужака распознают за милю... Быть может, всё не так уж и безнадёжно, но мне нужна информация. А до тех пор придётся плыть по течению.

— Что тупишь, тупица? Бери миску, говорю, пока я её на пол не вывалил, — возмутился Кир.

Не желая злить своего благодетеля, я тут же протянул руку, подхватив наполненную горячим жирным рисом и пахнущим травами деревянную пиалу. Поставив на изгиб локтя, хватая обжигающую массу руками, я с жадностью запихивал её в рот. Попадались даже небольшие кусочки мяса. Простая еда, показавшаяся мне сейчас королевской трапезой.

— Вот же вы дикие там во вне, — стоя с ложкой в руке, возмутился Кир, но быстро вернул свое благодушие. — Ты, наверное, думаешь, че это я такой добрый?

Хитро глянув на меня, толстяк довольно улыбнулся. Меня аж передернуло. Остановившись, я с сомнением посмотрел на практически опустевшую миску... Нехорошие мысли начали заползать мне в голову.

Действительно, откуда мне знать о пристрастиях брата Кира? Ограничивается ли он внешницами или в его «меню» и внешники попадаются... Если этот хряк полезет ко мне целоваться, я за себя не отвечаю! Удавлю нахрен, и дальше будь что будет!

Одно дело терпеть боль и лишения, другое — ради выживания стать подстилкой для полоумного мясника... Не знаю, в какие дебри завела бы меня фантазия, и что я мог на этом фоне учудить... Благо, что Кир практически тут же дал на свой вопрос ответ.

— Папа у меня тоже внешником был. Такой же старый и седой, как ты...

Это он походу так умиляется? Портативно, конечно, но это всё же лучше, нежели он оказался мужежцем-насильником.

— И пусть великие схимники говорят, что все вы лжецы да клятвопреступники, отвратившие от себя Бога нашего Хикку, но не все же безнадежные. Батя у меня хороший был. Если бы тогда под лошадь не попал, уже бы постриг прошел — полугражданином стал.

В голосе сына было много гордости за его предка... Батя, значит. Какой я тебе батя? Догадка появилась внезапно. Посмотрев на свою руку, углядел — то, что раньше казалось просто грязной и покрытой «сеточкой» оставленных молнией ожогов, оказалось пятнами...

Такие рано появляются у работающих целый день в поле крестьян и куда позже у прочих — один из признаков старения. С возникающим в душе ужасом, роняя еще не опустевшую миску, я стал ощупывать свое лицо. Гладкая недавно кожа была дряблой, сморщенной.

Леонард говорил, что маглиты во мне противостоят черной гнили, не давая выпить из меня жизнь... И что запаса прочности их в моем организме хватит на три-пять лет. Пришедшая на ум мысль жгла не хуже каленого железа — очевидно, что срок этот сильно уменьшился.

Неважно, в чём была причина: кончился ресурс не давших уйти мне за грань миниатюрных магических машин, или же их повредил выстрел из громобоя... Жить, судя по всему, мне оставалось недолго... Дыхание вдруг перехватило, кости нестерпимо заломили, а сердце как-то странно екнуло. Усилием воли я отогнал от себя предательские мысли. Самовнушение — средство сильное, и работает оно в обе стороны. Если сейчас дам себе расклеиться, обратно могу уже и не собраться...

— Эй, внешник, ты чего это? Хренова, да? Неудивительно, вчера ты от трупа мало чем отличался, — забеспокоился Кир.

Вряд ли он за меня сильно переживал — скорее беспокоился о возможности утраченной выгоды. Если я правильно разобрался, для местных «братьев» прочие люди не более чем скот... Хотя даже скорее менее — скот не воздает молитвы ложным богам, а значит, и скверне не подвержен. То, что брат Кир снизошел до общения со мной в меру своих убеждений, — это вообще великая удача, которой стоило воспользоваться.

— Вы правы, брат Кир, — сказал я. — Большинство из нас безбожники. Откуда нам знать слово стенное?

— Не брат я тебе, гнида внешенская, — возвопил толстяк. — Ты грязь на ступнях истинных последователей Хикку. Ты червь, недостойный произносить слова без позволения просветленного!

Мое желание наладить с толстяком хоть какие-то отношения дало осечку… Думал, раз уж чужаки не люди, то хотя бы в качестве питомца сгожусь — твари неразумной. Однако реальность быстро дала осознать мне свою ошибку — лютая затрещина прилетела мне в голову. Хотелось зарядить в ответ, да цепью придушить... Думаю, на это моих сил хватит.

Однако я молча склонил голову, пряча проявившийся оскал и умеряя ярость. Тело дрожало, желая порвать этого ублюдка в клочья, но я терпел. Кир же воспринял мои колебания по-своему, решив, видимо, что это жест покорности и проявление страха.

— Ладно, не трясись. И правда, откуда тебе знать, как к гражданину обращаться стоит, — смилостивился толстяк. — Но впредь знай — я для тебя просветленный хозяин… Ну и Фома тоже. А прочие — просветленные иноки или по сану, если знаешь.

— Я всё понял, просветлённый хозяин, — через силу выдавил я.