Затем раздались еще одни грузные, шлепающие шаги.

— Дааа... Чудеса... И правда дышит, — голос не Фомы был удивленным. — Как же мы теперь его резать по-живому будем?

— Да ты, братец, дурак! Нам за что платят?

— За что? — удивился басовитый.

— Что бы мертвых резали. А ежели он живой — значит, не наша забота, — просвещал Фома.

— Так, может, его это…

— Ой, брат Кир… Дурак ты дважды!

— Да что ты всё заладил, дурак да дурак, — пьяно возмутился Кир. — У меня от твоей бормотухи совсем мозги как вата стали. Скажи как есть, не юли.

— Они у тебя всегда как вата... Что тут говорить — живой товар всяко подороже будет. Так нам за разделку три креда дадут, а мясо само по себе малость стоит.

— Нуууу? — пытался сообразить Кир.

— По цене потрохов выкупим. А живчика подороже пристроить сможем — монет за двадцать. Если он, конечно, копыта не откинет.

— Двадцать — это хорошо! — захихикал тот, что поглупее.

В это мгновение я почувствовал, как нечто болезненно уткнулось мне под ребро, заставив невольно застонать.

— Во, хороший признак. Стонет, значит, не умер, ты гляди, и чернота с кожи сходить стала. Я поскреб поначалу, думал, краска какая, а нет — вся кожа мелкой сеткой… А на грудине пятнище… Эй, мясо, ты меня слышишь?

— Ыыы, — всё, что смог выдавить я.

Горло свело в очередном спазме, из глаз потекли слезы.

— Ы-ы-ы-ы… В-ы-ы…

— Слушай, Фома, да он воды просит! Оно и понятно. Поди, сутки тут уже валяется без движения.

— Сам вижу, — загремела какая-то жестянка, что-то хлюпнуло, а через секунду в моё иссохшее горло и на лицо потекла живительная влага.

— Да аккуратней ты лей, смотри захлебнуться. Не видать нам тогда наших барышей, — заволновался Кир, когда я закашлялся.

— Не учи батю…

— Да какой ты мне батя, я тебя на пять лет старше! — завопил вдруг басом мужик.

А мозгами на десять младше, и не ори, дурилка, это так, к слову было.

— Ну если к слову, то ладно... А батю моего не трожь!

— Да заткнись ты уже, дубина, — вода снова плюхнула мне на лицо, приводя в чувство.

Закисшие глаза болезненно, но терпимо удалось приоткрыть. Склонившись надо мной, в лицо мне заглядывал высокий, худой, носатый человек.

— Ну что, полегчало? Говорить можешь? — вопрошал он голосом Фомы.

— Х…хте я? — только и смог выдавить.

— Ух ты, и говорить может. А быть может, еще и встать получится? Помоги-ка ему, Кир.

И Кир, грузный мужик с плоским лицом, помог мне. Приподнял мою голову и плечи, а затем, обдав едким перегаром, бросил. Боль в затылке была оглушительная, но на фоне недавно пережитого какая-то незначительная.

— Не может, — констатировал пьяный увалень.

Сквозь слезы я увидел, как закатились глаза худощавого, однако комментировать действия товарища он не стал, а снова обратился ко мне.

— Ты мяско моё, в зверинце при арене. И сегодня, — Фома прервался, смачно рыгнув, — тобой будут кормить протобера. Ты рад этому, внешник?

— Нет, — еле слышно прошептал я.

— А вот придется, — заржал тощий. — Заказ на твою тушку уже поступил.

— Брат Фома, так это что же? Не будем мы его выкупать? — удивленно промямлил толстяк.

— Ох, брат Кир, не дашь ты мне повеселиться, — тонкий сплюнул и опять повернулся ко мне. — На корм протоберу другое мясо пойдет. Благо вчера немало привезли, оно, конечно, больше горелое, но нечего это чудище баловать. Пусть жрет, что дают.

Горелым мясом, видимо, были погибшие в полном составе контрабандисты. Не сдержавшись, я скрипнул зубами, но быстро взял себя в руки. Не время и не место.

— Что со мной будет? — способность говорить потихоньку возвращалась, но давалась это мне мучительно тяжело.

Пока была такая возможность, нужно извлечь информации по максимуму. Пьяный треп — лучший для живого помошник. Тут главное самому сообразить... Голова словно чугунок, в который угли раскаленные скинули.

— Так и так сожрут тебя, внешник. Мутант, скорее, какой, а может, и свои завалят — на Арене всякое бывает. Одно верно: чем дольше ты проживешь, тем больше мы заработаем. Жаль, ты, конечно, дохлый, да еще и безрукий... Быстро склеишься. Но двадцать кредов точно дадут...

— А если выживу?

Вопрос мясников рассмешил, так что они не сразу вспомнили, над чем смеялись, но как пришли в себя, ответ дали.

— Мясорубку, положим, шансы у тебя есть пройти. Удача она такая — никогда не знаешь, задом к тебе повернется или передом. Но потом-то тебя точно кончат. На Арене кого попало не держат.

Значит, мясорубка... и арена.

— Кто кончит? — переспросил я.

— Да любой. Может, стаю крысольвов на тебя спустят, а может... — мужик замялся, придумывая мне противника.

— Протобера? — подсказал я.

— Ха! Разве что покормить решать внепланово! Смотреть на то, как зверь человека рвёт, есть охотцы, но уж лучше сначала на битву равную глянуть. А потом уж рвать, — заржал Фома, а Кир к нему присоединился.

— Не по-людски как-то...

— Ты внешник — не человек. Ты мясо! Хоть живи, хоть сдохни, мясом ты и останешься. Разница лишь в том, сколько мы на тебе заработаем, — злости в голосе Фомы было столько, будто я его маманю обидел, причем дважды и на его глазах.

Кажется, я ненароком что-то не то ляпнул. Надо бы сменить тему... Да заодно попытаться в себя прийти. С каждой минутой я ощущал, как силы ко мне возвращаются. Сверхрегенерация, видимо, достала меня с того света, а теперь требует топлива, пожирая ресурсы организма — к так и не отступившей жажде и боли прибавился дикий голод.

— Мясо — значит мясо, — покладисто пробормотал я. — Драться — значит драться.

Напрягшись, я смог пошевелить рукой и даже немного приподняться на локте, чем вызвал одобрительные возгласы мясников.

— Эко я смотрю, у тебя настрой хороший, внешник! Ты гляди, Кир, может, и правда еще немного подзаработаем.

— На сытый желудок я бы лучше сражался… — попробовал «закинуть я удочку».

— Пища только помешает твоему боевому духу, — ехидно посмеялся тощий. — Выживешь завтра, так и быть — пожрешь. Стимулом, значит, будет...

— Брат Фома, так завтра ведь «День скорби», боев на Арене нет, — икнул толстяк. — Как бы не сдох он раньше времени.

— Ах ты, голова моя дырявая! Не иначе как от тебя дури набрался. Потерпит, поди...

Отвернувшись, Фома добрался до столика и, плеснув себе выпивки, закинул её в пасть. Поморщился и предложил жестом товарищу, однако тот поотстал.

— А вдруг не дотерпит, Фома. Жалко денежек... Десять кредов на дороге не валяются.

Схватив из тарелки нечто похожее на солёный огурец, тощий засунул его себе в рот и с прищуром посмотрел на меня.

— Ладно. Как мне не западло кормить внешника, но ради дела потерпеть можно, — сплюнув на пол, тонкий обратился ко мне: — Сам пожрать сможешь?

Я снова попытался подняться, в этот раз получилось лучше, даже присесть удалось. Но результат по итогу оказался отвратительный — потеряв равновесие, я кувыркнулся на пол головой вниз и, кажется, на несколько секунд отключился.

Очнувшись, ощущал на щеке холод камня и исходивший от пола запах застарелой мертвечины.

— Живой? — услышал я голос Фомы, а затем сильные руки перевернули меня на спину.

— Да вроде дышит, — отозвался Кир.

— Вот и ладненько. Там в котелке с завтрака овсянка осталась подгоревшая, гарью несет, жрать невозможно. Ты же у нас не из брезгливых, накорми убогого.

— Это че это я не брезгливый? — обиделся Кир.

— А то это. Не ты ли намедни с внешней шлюхой кувыркался? — пристыдил приятеля Фома.

— Так там у них там, как у всех баб, одинаково… А брат Рашид за нее втрое меньше, чем сестры из Красной обители, просит…

— То есть совать свою сосиску в безбожницу бесстыжую тебе не противно, а покормить внешника западло? — усмехнулся Фома.

— Ну так мы этих безбожников, чай, каждый день пилим… — возмутился Кир.

— Мертвое нечистым быть не может, — парировал тощий.