Когда долгое обсуждение приключений закончилось, Лутимас отправился собирать вещи к отъезду, и Сфагам с Ламиссой вновь остались наедине.
— …И куда ты теперь? — тихо спросила она, не поднимая глаз на своего друга.
Сфагам не ответил, и Ламисса физически почувствовала, насколько напряжённым было это его молчание.
— Ты ведь не поедешь со мной в Амтасу? Хотя я бы так этого хотела… — договорила она, ещё ниже опустив голову над столом.
Сфагам вздохнул и, встав из-за стола, подошёл к окну.
— Я не хочу тебя отпускать… но и удержать тебя не смогу, — вновь заговорила Ламисса, — ты ведь всё равно не сможешь жить как все… Я знаю…
— Я бы тоже не хотел расставаться с тобой… — сказал, наконец, Сфагам, возвращаясь на середину комнаты. Любовь и сочувствие к Ламиссе нахлынули на него с такой силой, что он едва ли не готов был забыть обо всём и навсегда уехать с ней в Амтасу.
— Почему все рассказы о приключениях влюблённых заканчиваются свадьбой? И никто не пишет о том, что у них происходит дальше, — тихо спросил он будто сам себя с грустной улыбкой. — И у нас…
— Не говори… Я знаю… — остановила его Ламисса. — Если ты сейчас поедешь со мной, ты пойдёшь против своей судьбы, и ничего хорошего из этого не выйдет. И это будет и моя вина… Может быть, когда ты сделаешь главное из того, что тебе предназначено и твой дух успокоится, ты приедешь ко мне. Я буду надеяться… и растить твоего ребёнка.
— Нашего ребёнка.
— Да, нашего… — в глазах Ламиссы блеснула радость, — теперь я никогда не скажу, что судьба меня обидела! Ты обо мне не беспокойся. Ну а если… как-нибудь… У нас в Амтасе тебе будет хорошо… Тебя там уже знают… У тебя будет много учеников…
Сфагам вновь поймал себя на том, что уже почти готов бросить всё ради этой женщины. Мягкие тёплые руки Ламиссы, скользнув по лицу Сфагама, осторожно сомкнулись за его головой.
В дверь тихо постучали, и в узкую щель просунулась голова хозяйского слуги.
— Я не нашёл тебя в твоей комнате… — обратился он к Сфагаму, косясь на Ламиссу.
— Да, и что с того?
— Дело, вроде как важное… Человек там приехал… тебя ищет. По виду на монаха похож…
— Ну вот, — грустно улыбнулся Сфагам Ламиссе, — не будет у меня спокойной жизни.
— Пригласи его сюда, — сказала Ламисса слуге.
Тот кивнул и исчез.
В коридоре уже слышались торопливые шаги, а Сфагам и Ламисса ещё не прервали долгого поцелуя, и лишь когда раздался стук в дверь, они, наконец, разжали объятья.
— Брат Гвинсалт! Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть. — Удивлённо проговорил Сфагам, делая шаг навстречу вошедшему.
— Привет тебе, брат Сфагам.
Монахи, как принято, коротко поклонились друг другу.
— Я уже почти отчаялся тебя найти, — не без радости в голосе сказал гость, снимая круглую монашескую шапку и вытирая ею гладкое, с узким клинышком чёрной бородки, лицо. — Вот уже недели две гоняю в этих местах… Знаю, что ты где-то недалеко… И всё никак.
— А что за дело?
— Поручение патриарха. Он хочет видеть тебя в Братстве. У нас там такие дела… Никогда такого не было!
Гвинсалт умолк, скользнув глазами по Ламиссе.
— От этой женщины у меня секретов нет, — пояснил Сфагам.
— Да так сразу и не расскажешь… Но скажи сразу, согласен ли ты поехать со мной в Братство?
— Я обещал патриарху, что приеду в любой момент, когда он меня призовёт. А наставник не стал бы звать почём зря.
Гвинсалт просиял.
— Я тут носился туда-сюда, как сумасшедший, пока тебя искал. Мой конь должен отдохнуть. А потом сразу поедем, хорошо? А по дороге я всё расскажу.
— Поедем, — кивнул Сфагам.
Посланец Братства вышел из комнаты.
— Не знаю, увидимся ли мы ещё когда-нибудь… — проговорила Ламисса, заглядывая в глаза Сфагама. — Встретишь Гембру — скажи, что я не ревную… Совсем-совсем… После того, что с нами было там, в Ордикеафе, у меня внутри что-то изменилось. Я стала многое видеть по-другому… Но это не важно… Ну а теперь, — улыбнулась она, — пока его конь не отдохнёт — ты мой!
Мягко улыбнувшись в ответ, Сфагам шагнул к двери и небрежным движением задвинул тяжёлый засов.
Глава 20
Впервые за все праздничные дни регент империи получил возможность насладиться отдыхом и беседой в кругу своих близких. Публичные трапезы, приёмы посланников, постоянное дежурство возле капризного и непредсказуемого венценосного ребёнка — всё это отнимало силы и не оставляло ни минуты для себя. А утомительнейшие храмовые церемонии! Как только сами жрецы их выносят! Но главное — везде глаза! Тысячи глаз — цепких, внимательных, всё подмечающих. Ни один промах не останется незамеченным, всякий жест и взгляд будет тотчас же истолкован… Им только дай повод. А хоть и не дашь — всё равно что-нибудь придумают… Скоты…
Как и у многих государственных мужей, себялюбие Элгартиса ещё с юных лет складывалось из двойного презрения: к тем, кто стоял выше на лестнице власти, — за то, что они выше, и к тем, кто ниже, — за то, что ниже. Однако он достаточно рано понял, что презрение к людям — качество необходимое, но недостаточное для политика. Чтобы использовать людей в своих целях, одного презрения мало. Нужно уметь разжигать их страсти, играть на тайных струнах сердец, заставлять заглатывать наживку… В глубине души, куда Элгартис, по правде сказать, не любил заглядывать, он искал и ждал того, кого можно было бы уважать, кто стоял бы выше интриг, мелких страстишек и подковёрных подлостей. Он тайно мечтал увидеть того, рядом с кем он мог по-настоящему не любить, а УВАЖАТЬ самого себя. Но таковых не было, и в их отсутствие регент империи оправдывал себя тем, что вокруг толпились и суетились сплошные ничтожества, не заслуживающие человеческого отношения. Впрочем, чувствовал он и то, что наверняка не выдержит экзамена, которого так ждёт. Но признаться в этом он боялся даже в самых интимных своих размышлениях.
Долгая горячая ванна с благовониями и лепестками роз и расслабляющие мази, которые с особой тщательностью наносились на холёное породистое лицо, смягчили раздражённое, если не сказать злобное, настроение властителя. Поэтому, когда он вошёл в небольшой, но роскошно обставленный зал, немногочисленные гости, почтительно приподнявшись со своих мест для приветствия, с облегчением отметили в нём бодрость и хорошее расположение духа.
— Ага! Вот и носитель духа явился! — провозгласил широколицый человечек с красным носиком-кнопочкой и маленькими поросячьими глазками. — Всё продолжаешь, как говорят учёные писаки, преобладать и доминировать? Иметь и раздавать?
— Ты, дурачок, ко мне сразу не приставай, — благодушно ответил Элгартис, устраиваясь на мягком ложе за низким столом из слоновой кости и оправляя свободную серебристо-голубую накидку. — Расскажи лучше, как ты развлекал гостей, пока меня не было.
— О, наш славный Маленький Оратор не даёт нам скучать! — вступила в разговор дама с завитыми каштановыми волосами, украшенными большой диадемой, которая сияла так, что было больно глазам. — Только что мы обсуждали сегодняшнее театральное представление…
— И наш друг высказал весьма необычные суждения, — добавил грузный лысоватый мужчина с одутловатым лицом. Это был дальний родственник регента, недавно назначенный главным письмоводителем Императорской Канцелярии.
— Любопытно, — отозвался Элгартис, приподнимая свои немного тяжеловатые веки и не глядя ополаскивая руки в большой бронзовой чаше, поднесённой склонившимся в низком поклоне слугой.
— Обычно я не повторяю своих слов, — провозгласил шут, становясь в надменную позу и взбивая редкие взъерошенные волосы, — но поскольку ты человек исключительный — для тебя я, так и быть, сделаю исключение. Так вот!… Я пытался убедить этих ослов, что прекрасное, при должном исполнении, можно узреть совершенно во всём! Неважно, какой предмет является нашим глазам, важно исключительно мастерство исполнения. И смерть может быть прекрасной, если она красиво исполнена! И даже собачье дерьмо на дороге может порадовать глаз, если на собаку снизошло вдохновенье! Кстати, персики в сладком соусе сегодня, смею заметить, самое что ни на есть натуральнейшее дерьмо!