Немного особняком сидел только вчера прибывший из матушки Москвы сотрудник Краснознаменной лаборатории товарища Иоффе. Член Организации, нелегально работавший в лаборатории и еще не успевший сбросить с себя личину совдеповского служащего, еще не стал органической частью десанта, но в офицерскую компанию уже вроде как влился – ракию, во всяком случае, употреблял наравне со всеми… Кстати… Профессор наклонился и сказал в пока еще прохладную темноту:
– Вы там не злоупотребляйте, господа… Про печень не забывайте.
– Не беспокойтесь, Владимир Иванович. Мы меру знаем, – ответил за всех князь Гагарин. Голос его звучал бочковой гулкостью. От такого голоса веяло уверенностью. Профессор невольно улыбнулся.
– Вы, господа, земную меру знаете, а не небесную…
– А нам, профессор, все едино – у нас на все одна мера!
СССР. Москва
Май 1930 года
…Небо за начальственным окном голубело настолько ослепительно, что волей-неволей товарищ Ягода представил прожаренную солнцем Лубянку. Жара… Мучительно захотелось холодненькой сельтерской или кваса, на худой конец… Одинокое облако, медленно плывущее от одного края окна к другому, выглядело насмешкой. Генрих Григорьевич непроизвольно коснулся рукой потного затылка.
– Продолжайте, Генрих Григорьевич…
Ягода встрепенулся.
– По имеющимся сведениям, их должно быть немного. Всего восемь или девять человек. Командир десантной партии – князь Гагарин.
– Когда планируется акция?
– Точного времени мы не знаем. Но, очевидно, в самое ближайшее время.
– Почему вы так считаете?
Снизу из папки он аккуратно вытащил несколько скрепленных листов, положил перед Менжинским.
– Я связываю подготовку к диверсии на станции с тем, что они покупают рекламные площади в ряде европейских газет. Видимо, одновременно с акцией хотят сделать заявление…
– Свердловская стартовая площадка предупреждена?
– Шифротелеграмма ушла еще ночью.
– Каким образом они планируют достигнуть станции?
– Скорее всего, им удалось овладеть утерянным нами аппаратом. Тем самым, на котором исчез наш немецкий друг.
– Просто получить аппарат – это мало, – сказал, подумав, Менжинский. – Как считаете, Генрих Григорьевич?
– Согласен с вами, Вячеслав Рудольфович. Кто-то должен был обучить их, приготовить горючее.
– Вам не кажется это странным? Неизвестная организация… Неизвестный учитель… Что-то мы проглядели…
САСШ. Вашингтон
Май 1930 года
… Круг доверенных лиц американского президента был крайне узок.
Однако вопрос стоял настолько остро, что выносить его на более широкое обсуждение не имело никакого смысла. Тут меж своими договориться бы, выработать общую точку зрения.
Рядом с президентом сидели глава военного департамента, секретарь войны Патрик Джей Хёрли, госсекретарь (куда же без него?) и глава департамента юстиции Уильям ДеВитт Митчелл. Все проверенные, трезво соображающие политики… Только такие ему сейчас и были нужны. Слишком уж неожиданной оказалась свалившаяся на голову беда.
– Как? Как им это удалось? Как, черт побери!
Президенту никто не ответил. Вопрос звучал столь часто, что уже перешел в разряд риторических. Время от времени этим возгласом президент выплескивал досаду на окружающих. Первое время ему пытались объяснять, говорили о немецком ученом, но потом перестали. В очередной раз сжав пальцами голову, президент Гувер произнес:
– Ладно, хорошо… В смысле плохо, конечно, но это свершившийся факт. Господь дал нам его, и мы должны, смирив гордыню, принять испытание! Большевики подвесили над нашими головами какую-то дрянь. Что мы можем им противопоставить?
Задав один вопрос, он получил сразу два ответа.
– Сегодня? Ничего…
– Дипломатию. Нужно признать их и…
Это было уже слишком. Второй ответ оказался чистой воды провокацией. Признавать большевиков он не собирался.
– О признании не может быть и речи!
Голос секретаря департамента войны перекрыл весь штатский писк, словно сирена морского парохода свистки речных катеров.
– Самые действенные решения – это решения простые… Устранить угрозу государству нужно самым простым способом – уничтожив и корабль и станцию!
Юридический монокль блеснул неодобрительно.
– Может быть, у вас там, на Индейских территориях, это и возможно, но среди цивилизованных наций это как-то не принято… – заметил юрист. – Они пока ничего нам не сделали…
Генерал миролюбиво улыбнулся.
– И слава богу! Не думаю, что дело следует доводить до того, чтоб у нас появился повод. Пусть они называют её хоть трижды исследовательской, пока мне не докажут обратного, я буду считать её боевой. Я надеюсь, что уроженец Миннесоты в этом согласится с уроженцем Индейских территорий? Политики исходят не из намерений, а из возможностей…
– Чем, генерал? Чем вы станете их уничтожать?
Военный отмахнулся.
– Отлично понимаю, что свою чернильницу вы туда не докинете… Придется искать что-то другое.
– Вот именно «что-то другое»! А что?
Генерал браво отмахнулся от вопроса.
– Технические сложности пусть решают специалисты. Мы, я полагаю, принимаем сейчас политическое решение?
Он посмотрел на президента. Гувер кивнул.
– Ну так и давайте определяться – либо мы спокойно терпим большевиков у себя над головой, либо сбиваем их к чёртовой матери!
И опережая гневно засверкавшего глазами юриста, добавил:
– А наши Теслы и Годдарты пусть думают, каким образом реализовать решение президента САСШ…
– Я не политик, – внушительно сказал глава военного ведомства, – я – военный. И я считаю, что это заявление – прекрасный повод разобраться и со станцией, и с самими большевиками, пока они не нарыли каналов через центр Нью-Йорка! Уверен, что нас поддержит вся Европа. Новый крестовый поход сметет большевиков на Шпицберген или Землю Франца-Иосифа… А возможно, и дальше, если мы этого захотим.
– А у нас короткие руки, или они успели отрасти?
– Короткие… – нимало не смутившись, ответил генерал. – Но мы их очень быстро отращиваем!!!
САСШ. Полигон Окичоби
Июнь 1930 года
…Стрелка на циферблате скачками, словно вырвавшаяся из вольера застоявшаяся гончая, двигалась к зениту, обозначенному двумя цифрами – единицей и двойкой. Кто-то за спиной миллионера хриплым от волнения голосом (не рядовое все-таки событие, а запуск первого американца в космос) бубнил:
– Тридцать восемь, тридцать семь, тридцать шесть…
Пристукивая от нетерпения ногой, мистер Вандербильт посмотрел вперед. Машины мистера Годдарта лежали на эстакадах, словно… Словно… Во всяком случае, избитого, но так любимыми газетчиками сравнения с акулами, лежащими на берегу, они не выдерживали. Металлические веретёна на стартовых платформах смотрелись куда как изящнее, да и размером были побольше. Над чёрно-красными телами, предназначенными для броска за атмосферу, дрожал воздух, словно и ему не терпелось узнать, чем все это закончится. Успехом? Неудачей?
У другого окна толпились снедаемые предстартовой лихорадкой репортеры.
Эти готовы были снимать все – и успех, и неудачу. Возможно, неудача гиен пера устроила бы даже больше – трагедии более красочны: взрывы, обломки, огонь… Да и горе людское подчас выразительнее, чем радость.
– Что, мистер Годдарт, каковы наши дела? – не выдержал миллионер.
Он вполне имел право и смотреть так и говорить – это ведь его деньги через десяток секунд могут обратиться там в дым или, укрытые легированной сталью, улететь по эстакаде в неизвестность. Не отводя глаз от циферблата – белый диск с делениями был куда важнее мецената, уже вложившего свои деньги в предприятие, – ученый откликнулся.
– Чего гадать? Сейчас все сами увидите…
К старту готовили две ракеты. Создатель назвал одну из них «Мэри», а вторую широким жестом предложил назвать мистеру Вандербильту. Тот не задумываясь нарек ту «Сьюзан». В эту минуту на старте стояла старшая из сестер – «Мэри»…