— Я уже залез куда хотел, — хмыкнул я. — И я по-прежнему топчу, отнимаю и убиваю направо и налево, если в этом появляется нужда. Только в одном ты ошибаешься, царица. Я не получаю от этого ни малейшего удовольствия. Отвечу на вопрос, который ты боишься задать. Нет, я не казню твоего внука. Его заберет к себе Гелен, и он станет жрецом. Я слышал, что мальчишка неглуп и любопытен. Он никогда не женится, но он проживет хорошую жизнь, если не сделает ту же ошибку, что его мать и бабка. Я не хочу проливать родную кровь без нужды. Боги покарают за это.

Это что сейчас было? Кто-то всхлипнул? Гекуба заплакала? Да быть этого не может. Мне показалось! Или все-таки нет? У нее и правда текут слезы. Эта железная баба, оказывается, кого-то любит в этой жизни. Никогда бы не подумал. Креусе от нее доставалось немного ласки.

— Это весьма достойно с твоей стороны, — ответила она, тут же оправившись от минутной слабости. — Ты вернешь нас с Андромахой на Милос?

— На Антимилос, — поправил я ее.

— Но это же совсем крошечный островок, — у Гекубы вытянулось лицо. — Я видела его из своего окна. Там ведь нет никого.

— Не преувеличивай, — примирительно поднял я руки. — Там водятся дикие козлы и тюлени. Вам с Андромахой будет не скучно вдвоем.

— Ты не посмеешь, — ледяным тоном произнесла она. — Я никуда не поеду без своих служанок. Лучше казни меня.

— Можешь прямо по прибытии броситься со скалы. Мне все равно, это уже будет твоим собственным выбором, — любезно ответил я и махнул рукой охране. — Увести.

Земельная знать и купцы стояли передо мной, склонив головы. Так уж случайно получилось, что тело их вожака Клития упало прямо перед входом во дворец, и для того, чтобы войти, этим людям понадобилось переступить через товарища, с которым еще недавно они пировали. Лужа крови из разрубленной головы получилась такой, что некоторые из них замарали сандалии и теперь пугливо смотрели на собственные следы. Символично вышло, многих даже пот пробил. Их почти три десятка, тех, кто заварил эту кашу. У половины сегодня погибли сыновья, и сами они тоже ждут наказания. Только одно их греет: семьи укрылись за Проливом, у Реса, царя фракийского племени одрисов. Подбросим угольку…

— Абарис, — обратился я к легату, — ты с дарданцами договорился?

— Да, государь, — склонился тот. — В лагерь от них посол приезжал, из дальней родни моей. Как увидел, что огонь в Трою летит, тут же сказал, что они всегда ванаксу верны были, и никакого царя Астианакта знать не знают. А все, что про них говорят — это наветы завистников. Пусть, сказал, их за это боги покарают чесоткой и поносом. Пусть выпадут их бороды, а мужской корень отсохнет.

— Так и сказал? — не на шутку заинтересовался я.

— Слово в слово! — кивнул Абарис. — Сказал, сел в колесницу и ускакал. В аккурат тогда, как войско из ворот поперло. Думаю, он на пригорке остановился и все до конца досмотрел.

— Семьи этих где? — я ткнул в понурую знать.

— Скоро привезут, государь, — ответил тот. — Мой человек царю Ресу пояснил, что если он их сюда не пришлет, то наше войско после Трои к нему на огонек заглянет.

— Хорошо, — удовлетворенно сказал я. — Вот все и разъяснилось.

— О милости просим, государь, — глухо уронил старший из купцов, выйдя вперед. — Возьми любую виру за нашу вину, но пощади детей.

— Так, у вас же нет ничего, — развеселился я. — Вся земля Вилусы теперь принадлежит мне. А вы, купцы, и вовсе голодранцы! Чем вы мне виру отдадите?

— Так, наше добро… — произнес тот и осекся.

Он осознал. Все его достояние сложено здесь, в Трое. И теперь это не его добро, а мое. Что ни говори, а город войной взят. Воины не поймут, если их добычи лишат. На такое даже я не решусь.

— Что же с нами будет теперь? — прямо спросил купец. — Убивать ты нас не стал, имущества лишил. Мы теперь в этой жизни не стоим ничего.

— Олово кто из вас с севера возит? — спросил я.

— Да мы все его понемногу возим, — растерянно ответил купец. — Кто из Колхиды, кто от синдов.

— Я бы не стал вас щадить, но не так уж и много купцов, кто с теми племенами дела ведет. Предлагаю вам пойти тамкарами к Сосруко, царю Боспора Таврического, — показал я на начальника охраны. — Он вам справедливую долю выделит и от разбойников защитит.

— Таврического? — выпучили глаза купцы. — Тавры — племя дикое. Спасу от них нет. Мы из-за них вдоль южного берега моря Аззи плывем. Это же разбойники, каких поискать. Они родами живут, по двести-триста семей. Никогда там царей не было.

— Ну вот, — удовлетворенно посмотрел я на Сосруко. — Я же говорил, двух тысяч человек тебе хватит. Напомни, я тебе на карте удобную бухту покажу. Там город и поставишь.

— Как назовем, государь? — преданно посмотрел на меня Сосруко.

— Пантикапей, — подумав, сказал я.

Можно, конечно, и Керчью назвать, но не будем умножать сущности без необходимости. Пантикапа означает «рыбный путь». Рыбы сейчас в Азове столько, что они на одной осетрине разбогатеют. Никакого олова не нужно. Да! Не забыть бы научить их икру солить. А то ведь выбрасывать будут.

— Ну вот и славно, — сказал я. — У вас теперь ничего нет, почтенные, но зато есть царь, который о вас позаботится. Вы отплываете через месяц. Мои люди как раз собирают счастливых подданных по всему лукканскому берегу. Кстати, где архонт Антенор?

— Государь! — старик Антенор, которого привезли с Лемноса, выглядел плохо. Вид родного города, почти уничтоженного войной, привел его в полное уныние.

— У тебя будет много работы, Антенор, — я встал, хромая, и обнял его. — Приведи в порядок свой город. Сколько семей знати и купцов остались верны?

— Четырнадцать, государь, — ответил он, пряча глаза от стыда. — Они все ушли в изгнание вместе со мной.

— Наградим, — кивнул я. — Купцы на пять лет без налогов, а знать… А имена знати занесем на Столб у храма Великой Матери. Там лучшие из лучших записаны. Ну и землицы прирежем из доли вот этих… — я небрежно ткнул в сторону понурых мятежников.

— Благодарствую, государь, — склонился Антенор и вс тал на свое место. — Сколько ты еще будешь чтить нас своим присутствием?

— Три дня, — махнул я рукой. — Надо спешить. У меня еще в Аххияве дела есть. Мувасу приведите сюда.

Пленный царевич из Арцавы смотрел на меня с угрюмой усмешкой. Он связан, но смотрит смело и открыто. Я знаю этот взгляд. Так умирают храбрые люди. Этот уже умер. Он просто хочет услышать, какой именно казни его подвергнут. Что же, удивлю его.

— Ты честно бился, Муваса.

— В отличие от тебя, — усмехнулся он.

— Я спас тебе жизнь, — укоризненно посмотрел я на него. — А мог бы зарубить.

— Мог бы, — неохотно сказал он. — Ты был хорош. Я ошибся, и ты меня поймал. Сейчас бы я не совершил такую ошибку. Но что сделано, то сделано. Боги были на твоей стороне, царь.

— Чего ты хочешь, Муваса? — спросил я его. — О чем ты мечтаешь? Я могу дать тебе все.

— Я хочу жить в огромном дворце, — оскалился он, поймав отчаянный кураж смертника. — Хочу быть несметно богат и иметь сотню наложниц. А лучше две. Как тебе такая мечта?

— Это окончательная цена? — прищурился я. — Или ты хочешь поторговаться?

— А ты что, готов мне это дать? — царевич совершенно растерялся.

— Готов, — кивнул я. — Если ты будешь служить мне верой и правдой.

— Никто не назовет меня лжецом! — он гордо выпятил грудь, что в его положении выглядело довольно двусмысленно. — Если я дам клятву, то умру за тебя.

— Тогда договорились, — кивнул я. — Цена названа, и она меня устраивает. Жертвенник прямо перед тобой, царевич. Приступай.

Две недели спустя. Олинф. Фракия.

Я не мог больше есть и пить. Баранина во всех видах и вино вызывали у меня только тошноту. Но таково было гостеприимство в этой земле, свирепой к врагам и щедрой к друзьям. Отказаться пировать — немыслимое оскорбление для хозяев, а потому я мужественно запихивал в себя очередной бараний бок, который мне подавала Спато, жена моего брата. Впрочем, все плохое когда-нибудь заканчивается, и этот бесконечный пир тоже. А может быть, мы истребили всех баранов в округе, не знаю. Тем не менее, пьяный угар прошел, передав эстафету делам более насущным.