Я плохо знаю аккадский, и поэтому почти ничего не понял из того, что сказал мой раб. Что-то про богов и жертвы. Это упущение нужно срочно исправлять. Язык Вавилона — все еще лингва франка в это время. Впрочем, это касается только Востока и Египта, где его хорошо знали. Здесь, в Аххияве, им почти не пользуются, да и клинопись не нужна никому. У них свой алфавит, взятый когда-то у критян.

Рынок Навплиона оказался куда беднее, чем в Трое. По большей части здесь продают ткани, масло и расписные горшки. Знаменитых бронзовых сосудов и ламп совсем немного, и стоят они весьма дорого. И даже рабов мало, не нужны они здесь в большом количестве. Аххиява населена очень густо, и едва может прокормить тех, кто уже живет здесь. Потому-то и плывут данайцы на острова, вытесняя оттуда лелегов и карийцев, исконных хозяев Эгейского моря. Наш караван проведет здесь пару дней, а потом двинет в Спарту, оставив купцов в порту. Гектор уже послал гонца, он должен предупредить царя Менелая о нашем прибытии.

Гектор и Парис ушли на юг, а вот я пошел на север, потому как должен был утолить зуд ученого. Пропустить Микены, самые настоящие Микены, что еще стоят во всей своей красе, я просто не мог. Что по сравнению с этим лишних два дня пути? Уже через пару дней я стоял у подножия акрополя и любовался на циклопическую кладку, дожившую до двадцать первого века. Стены как будто вырастали прямо из склона горы, венчая его короной. Этот город, а точнее, царский дворец неприступен совершенно. При наличии воды и еды здесь можно сидеть бесконечно. Вот правда, и как они это сделали? Каменоломни в десятках километров отсюда, людей вокруг живет хоть и много, но все при деле… Странно, конечно.

— Кулли! — скомандовал я. — Поднимайся к воротам и скажи, что купцы пришли. Хотим олово продать.

— Да, господин, — склонился вавилонян и пошел по извилистой тропе, которая поднималась прямо к Львиным воротам. Идти туда сам я изрядно опасался. У меня всего-то десяток парней с копьями, а ну как микенцы решат, что можно не платить, а взять так. Внутрь нас точно не пустят, это я уже выяснил. Эти люди еще не знают, что существует туризм, зато отлично понимают, кто такие лазутчики. Волны варваров с севера накатываются сюда регулярно.

Палинур, двоюродный брат моей матери, стоял рядом. Худощавый, загорелый до черноты, перевитый жилами мужик лет сорока, тоже смотрел вверх с изумлением.

— Боги это делали, — сказал он наконец, и моя стража согласно заворчала. Размер камней даже отсюда виден, и люди на их фоне кажутся букашками. Если мне память не изменяет, средний вес блока в стене двенадцать тонн. У ворот и все двадцать. Они даже пирамиды посрамили. Там обычный блок весит тонны четыре.

— Нипочем такой город не взять, — хмуро сказал Абарис, который увязался в этот поход просто из любопытства. Могучему парню дома не сидится, а подходящей войны все нет и нет.

— Осадой только, — сказал я. — Там тысячи людей живут. Перекрой им подвоз еды и бери тепленькими.

— Это да, — просветлел Абарис, который весьма расстроился, сравнивая акрополь Микен с укреплениями родного Дардана. — Сколько же там добра лежит! Аж сердце заходится!

Ждать пришлось недолго, а за содержательными разговорами воинов на тему, как зажигательно бы они ограбили Микены, время пролетело незаметно. Уже минут через сорок с холма спустилась целая стайка надутых важностью мужей самого разнообразного вида. Это были писцы, рядом с которыми шел Кулли и говорил о чем-то, оживленно размахивая руками. Толстяк в разноцветном хитоне жадно вцепился в слиток, который показал ему мой раб, и только что не обнюхал его. Он изо всех сил пытался показать, что не больно-то и надо, но получалось у него скверно. По всему видно, что олово ему нужно как воздух. Вон, даже ручонки загребущие подрагивают. Всего через пару часов воплей, заламывания рук и стенаний высокие договаривающиеся стороны оценили наш груз в серебре, а потом начался второй акт, закупка местных товаров, и это заняло еще пару часов. Писцы торговались за каждый горшок, а Кулли, напротив, сбивал цену, показывая малейшие изъяны росписи и напирая на тусклость красок. Я, откровенно говоря, готов был взять их за любую цену. Микенская керамика в идеальном состоянии! Да любой музей с руками оторвет! Тьфу ты! Я тот еще торгаш, в прошлой жизни даже старой мебели не продал по объявлению.

Наконец, все это утомительное действо закончилось, и рядом с нами выстроился целый караван тележек, запряженных ослами. Микенцы упаковали товар в плетеные корзины и переложили его тростником. Упаковка получилась на удивление плотная, они тут не первое столетие занимаются этой работой. В цену вошла и доставка до самого корабля. Удивительно все же, до чего развита торговля этом мире, где неизвестны даже деньги.

— Господин, — Кулли по-прежнему смиренно смотрел под ноги, когда разговаривал со мной. — Нам не заработать слишком много на этом товаре. На олове мы взяли три цены от рынка Трои, а горшки продадим едва ли так же. А ведь мы кормим гребцов, воинов, да еще и платим пошлины.

— Сколько же должен зарабатывать купец, чтобы долгий поход считался удачным? — заинтересовался я.

— Пять, а лучше шесть цен, если уходить с весны и до зимы, — сказал Кулли. — Тогда путешествие в дальние края оправдано. Но если караван уходит на два-три года, то и десяти цен будет мало. Надо будет еще баб по пути наловить, чтобы заработать.

Хм… — задумался я. — А ведь неплохо совсем, если обеспечить безопасность торговых путей. Только вот как бы всё это сделать половчее? Ведь этот мир катится в пропасть, и абсолютно все, включая моего тестя, способствуют этому по мере сил. Как будто специально стараются, наперегонки бегут, чтобы уничтожить торговлю, которая только и держит на плаву здешнюю цивилизацию.

— Хорошо, — кивнул я. — Я с парнями ухожу в Спарту, а ты вместе с Палинуром плывешь в порт Гел[44]. Ждите меня там.

Кстати, я еще в своем уме, раз доверяю вавилонянину. Кормчий Палинур — мой родственник, и ему обещан богатый подарок, если он хорошенько присмотрит в дороге за моим рабом. Я что-то слабо доверяю клятвам, которые дают здешним богам. Хотя, возможно, я ошибаюсь. Время покажет.

Спарта меня не впечатлила вовсе. Она и в классический период была чуть роскошней рыбацкого селения, но сейчас — это и вовсе что-то вроде нашей с отцом усадьбы, разве что чуть побольше. Десяток мелких деревушек, облепивших холм на левом берегу Эврота, венчал царский дворец, если, конечно, его можно было так назвать. Приземистый дом, сложенный из грубо обтесанных камней, прятался за невысокой, локтей в пять, стеной. Ни башен, ни сторожевых вышек здесь не было, просто каменный пояс, сложенный из едва обработанных булыжников.

Старые оливы, возрастом лет этак под сто, как ничто другое говорили о том, что до этих мест война не докатывалась очень давно, а если она и приходила сюда, то совсем ненадолго. Дикари с севера с непонятным мне остервенением травили поля, жгли дома, а потом рубили сады и лозы, как будто пытаясь на прощание уничтожить все, что питает врага. В Аххияве все было в целости, а это значит, что цари неплохо справляются со своими обязанностями.

Здесь не знают шпалер, а потому виноград либо обвивает стволы деревьев, либо цепляется за вбитые в землю колья, заворачиваясь при этом мудреными восьмерками. Я так привык к этому зрелищу, что даже дома не подумал исправить такое глупое упущение. Можно ведь что-то этакое из тонких жердей соорудить.

Кстати! Я прибыл вовремя. Вот-вот начнется пир. Они тут без меня вообще не просыхают, видимо. Часть похищенных женщин уже нашли, и они сидят у порога дома, не веря своему счастью. Парочка из них за время плена обзавелась детьми, и теперь они кормили их грудью, не обращая на окружающих ни малейшего внимания.

— Проходите, господин! — местный терета проводил меня внутрь.

Здешний мегарон можно было назвать таковым лишь с изрядной натяжкой. Метров тридцать квадратных, ну, может, чуть больше. Четыре колонны по центру и обязательная дыра в потолке, откуда струится свет. В углу комнаты сидит какой-то слепой старик, а в руках у него кифара, сделанная из панциря черепахи, на который натянуты струны из воловьих жил. Он бренчит, напевая что-то вполголоса, даже не пытаясь перекричать пьяный шум. Около его ног стоит чаша с вином, прикрытая сверху лепешкой. Это гонорар за выступление, видимо. По кругу стоят ложа, на которых пируют троянцы и здешние ахейцы, а вдоль стен выстроились рабыни, готовые подать вина или принести еще лепешек или сыра. Лицо одной из них показалось мне смутно знакомым, и я застыл, пожирая ее глазами. Но человек, поднявшийся навстречу, заставил меня выбросить девчонку из головы.