Поначалу это была инициатива по спасению человечества, но вскоре альтруистические побуждения вместе со сменой руководства превратились в имперские амбиции. Шанс на спасение получали только те, кто признавал главенство Академии. А у тех, кто артачился, артефакты вдруг ломались. Подминая под себя всё новые и новые земли, Академия наращивала влияние и мощь. И быть бы ей центром нового мира, второй Империей, если бы в землях, ныне именуемых Александрийским королевством, не родился тот, кого впоследствии церковь назвала сыном господним. А Леонард — первым из бессмертных.

Не возлагал он рук, излечивая больных, и не воскрешал мертвых. Не поворачивал реки вспять, а зажигал волшебные солнца. Красные шары, едва дающие свет, грели землю не хуже, а может, и лучше артефактов Академии. Более двадцати лет бродил человек с меткой на лице по нынешним землям Александрии, захаживал и на восток, в будущий Маолин, и в Империю, и даже в Бодистан. Создавал и обновлял «глаза спасителя». И что важно, совершено безвозмездно. Говорят, именно это и стало камнем преткновения. В бывшем научном центре якобы решили устранить конкурента... Или, что звучало еще хуже, подчинить Спасителя.

Как бы то ни было, а в результате вспыхнувшего сражения перестал существовать целый город. Убить бессмертного окончательной смертью тяжело, но Академия справилась. На свою беду. Мир успел оправиться от последствий катаклизма. Черные тучи все меньше задерживали солнечный свет, а Меченый успел стать символом, иконой. Ярость и боль, охватившие весь континент, выплеснулись «крестовым» походом против его убийц. Всё то, что смогла подчинить себе Академия за двадцать лет, было потеряно в считанные месяцы. Новоявленная церковь гнала людей на убой во славу принявшего мученическую смерть Нового Бога.

Но как бы ни была сильна вера, столкнувшись с чистой мощью, она отступила в сторону. Стены города-миллионника, превращенные в неприступные укрепления и защищенные магическим оружием, оказались неприступны. За прошедшие столетия Церковь не менее десятка раз пыталась выкорчевать этот оплот еретиков, но каждый раз обламывала себе зубы. В последнем таком походе в составе королевского корпуса пришлось посчастливилось участвовать и мне... Тотальный разгром и позорное бегство с поля боя... Выжил я только чудом. Служба в армии мне после такого как-то резко разонравилась.

Бывает, я до сих пор просыпаюсь в холодном поту, чувствуя запах гари. Снова, как наяву, вижу сотни бьющих с небес ветвящихся молний, превращающих в обугленные головешки целые дивизии. Вспоминаю, как колоссы, всего пара десятков стальных гигантов, с расстояния полумили желтыми, словно солнце, лучами сжигают всех, кто не успел найти себе укрытие...

Леонард, правда, утверждал, что молнии к Академии прямого отношения не имели — Альберт Фогт постарался. Будто бы он покровительствует отступникам... Я ему верил, но сути это меняло — оторопь берет при одной мысли, что мне придется туда вернуться. Подсознательный страх и ощущение будущей беды.

К реальности меня вернул страшный грохот и отчаянный вой — впору было заподозрить боевые действия в комнате Лин. Треск дерева, тяжелые удары, звон битой посуды и скрежет металла. Несколько секунд я стучался в запертую дверь, а после ударом ноги снес ее с петель. Девушка стояла посреди комнаты — растрепанная, одежда свисала клочьями, руки и ноги в свежих ссадинах, а в глазах холод бездны. Костяшки на маленьких кулачках сочатся свежей кровью.

Комната превратилась в руины: обломки мебели, посуды и осыпавшейся штукатурки, даже сквозные дыры. Единственное, что осталось целым, как бы это ни было странно, — большое ростовое зеркало, в которое, замерев вздыбленной кошкой, сейчас смотрелась девушка. Человеческий разум уступил место животным инстинктам, требовал добраться до той сучки, что так яростно заглядывает ей в глаза.

— Лин, — нет отклика.

Безумие, что мы, казалось, сумели с ней обуздать, накрыло её с головой. Один из побочных эффекторов того коктейля, что бурлит в нашей крови.

— Лин, это я, — нет ответа, лишь глаза скосила в мою сторону. — Не бойся, я обязательно что-нибудь придумаю...

Я сделал неосмотрительный шаг в её направлении, и девушка разъярённой фурией прыгнула на меня, нанося удар кулаком. Вскользь зацепивший мою скулу, помноженный на нечеловеческую силу и скорость, он тем не менее оказался сокрушительным. Не пытаясь ответить, не дай бог зашибу, с трудом, но мне удалось поймать её руку в захват. А затем, пропустив ещё пару увесистых оплеух, завладеть и второй.

Стараясь не причинить ей лишнего вреда, я подтащил девушку к обломкам кровати, от которой осталась лишь мягкая перина, и, бросив ее сверху, придавил, не давая шелохнуться. Сильна, зараза, но я буду покрепче. Еще пару минут эта бестия, извиваясь змеёй, пыталась скинуть меня, после чего вдруг затихла. Я с опаской смотрел в затуманенные помешательством глаза, когда вдруг она, потянувшись ко мне губами, впилась в мои. Обескураженный, я ответил не сразу... Кровь ударила в голову, дыхание сбилось, а руки сами собой прошлись по обрывкам ее платья, изучая прятавшееся под ним тело…

Я уже начал терять над собой контроль, когда нежданный поцелуй резко прервался, а в паху вспыхнула боль. И будто этого мало, по лицу прилетела затрещина. Застигнутый врасплох резким толчком, я полетел на пол. Приподнявшись на локте, я снова снизу вверх смотрел на разъярённую фурию. Ту, что недавно разнесла комнату в щепы. Всё тот же безумный яростный взгляд, но с примесью страха и смущения.

Медленно, стараясь её не спровоцировать, я встал и сделал шаг ей навстречу. Однако бешеный оскал и утробный рык стали для меня сигналом остановиться. Лин тяжело дышала, приходя в себя. Оглядела комнату, а затем бросила быстрый взгляд в зеркало. Глаза её расширились, губы задрожали.

— Хочешь меня? Вот такой? Тебя ничего не смущает? Или наоборот — любишь, когда сопротивляются? Тебе не впервой трахать сходящую с ума женщину? — кричала она, срываясь на визг.

Я сделал попытку объясниться, но что толку, когда выводы уже были сделаны?

— Лин, ты сама на меня...

— Чтоооо? — крик превратился в вой.

Мне показалось, что вот-вот всё начнется заново, но девушка смогла перебороть себя — резко отвернувшись, пряча просвечивающие голой кожей прорехи в платье, она завалилась обратно на перину, чтобы простонать: «Убирайся». И я ушел. Приладил кое-как за собой дверь, принес одежду, оставив её на пороге. Но попыток завести разговор больше не предпринимал. К черту эту психованную дуру! Будто мне без неё проблем не хватает...

***

Огромное кресло в беседке, где я любил сиживать, Лин назвала троном. Его деревянная облицовка была обработана темной морилкой, но основная часть представляла собой каменный монолит. Большие подлокотники можно было использовать при желании как лавки, но предназначение у них было иное — небольшие столики, на которых можно было разместить еду, питье или интересную книгу.

На правом подлокотнике в специальном углублении стоял пышущий жаром медный чайник, источавший божественный аромат лесных ягод, специй и дорогого пакистанского чая. Левый тоже имел небольшое углубление, в котором сейчас покоилась белая фарфоровая пиала с затейливым, изображающим вишню в цвету рисунком. Этот необычный предмет мебели был обращен в сторону сада... Недоразумением было называть так наполненное исключительно булыжниками место. Однако именно так он именовался на его родине в восточных провинциях Маолина. Казалось бы, при чем здесь сад?

Однако все сомнения отпадали, стоило на пару секунд остановить на нем взгляд. Бессмысленно раскиданные по площадке камни начинали собираться в композиции и обретать очертания. Воображение рисовало теплые, безмятежные картины: леса, моря и пустыни и, конечно же, цветущие сады. Был ли сотворивший этот шедевр гением или случайно натолкнулся на эту композицию... Однако, созерцая её, твое подсознание само находило закономерности, каждый раз создавая новые образы, которые рассыпались каменным хаосом, стоило только отвести взгляд.