Запасы зерна стремительно таяли, и только надежда на то, что угнанные у соседей быки и лошади позволят распахать больше, чем раньше, грела мне сердце. Целая орда народа гомонила, требуя то работы, то еды, то неведомых здесь товаров. Купленные за несусветные деньги сейнеры сновали туда-сюда, выгружая рыбу, которая исчезала без следа в бездонных утробах солдат и прибывших мастеров, для которых у меня пока что не было работы. Я пристраивал их по одному. Первыми ушли в поход рудные мастера. Это же Девон, кладовая полезных ископаемых. В районе Плимута, прямо там, где мы высадились, добывают серебро. Его тут полно, и оно чистейшее. А еще полно олова. Его ведь не только в Корнуолле добывают, но и северней. А кроме олова есть медь, и ее тоже много. В земле кантиев великолепная железная руда, а северней, в Уэльсе моют золото. За Темзой много каменного угля, а дальше, к границам будущей Шотландии, опять серебро.

Альбион невероятно богат, и здесь у меня всего лишь две беды. Не дураки и дороги, вовсе нет. Это друиды, чья власть южнее Темзы фактически исчезла, и венеты, кельтское племя из Бретани, несколько последних столетий крышевавшие всю торговлю оловом. И если с венетами мне еще придется повоевать, и не раз, то друиды, выползшие из своего логова на острове Мона1, стали для меня неприятным сюрпризом. Целая делегация стояла на пороге и требовала, чтобы их приняли незамедлительно.

Друиды в обычной жизни мало отличаются от прочей кельтской знати. Они любят наряжаться, особенно уважая ткани в крупную клетку, а на шее носят толстенное золотое ожерелье. Только посох или жезл выделяют их из прочих. И еще отсутствие оружия, пожалуй. Никому и в голову не придет напасть на слугу богов. Одно их слово останавливает любую ссору, а порой и войну. Они высшие судьи в этой земле. Это я как-то подзабыл, скромно присвоив данную роль себе. Не люблю конкуренцию.

— Кто такие? — лениво процедил я, глядя с вершины вала на делегацию из десятка человек.

Тут есть мужики постарше, явно оттрубившие свою двадцатилетнюю учебку от звонка до звонка, а есть и мои ровесники, которым еще предстоит выучить наизусть всю донельзя запутанную друидскую теологию и имена сотен богов. Эти упрямцы не признают письменности, поэтому памятью обладают просто адской. Попробуйте запомнить наизусть собрание сочинения Чехова, и тогда поймете. Я как-то сразу сдался, отказавшись учить всю эту ерунду наотрез.

— Кто такие? — уже громче переспросил я, видя, как они надуваются от злости, не зная, как ответить. — Или мне на вас собак спустить?

— Мы друиды! — с достоинством ответили мне. — Мы глас богов. Пришли с острова Мона к человеку, именующему себя Бренн. У нас для него вести. Боги разгневались на него.

Вот дерьмо! Время вечернее, и на валы высыпало множество горожан и солдат, внимавших пришельцам, открыв рот. Авторитет у друидов таков, что одно их слово, и у меня тут бунт случится. Никакие заслуги не помогут, если боги против. Будем выкручиваться.

— Чем докажешь? — крикнул я.

— Что я должен доказать? — растерялся тот, кто стоял впереди. — Я Каратак, а это мои братья и ученики. Меня во всей Кельтике знают. Я великой учености муж, прорицатель и судья.

— Кто, кроме этих людей подтвердит, что ты Каратак, а не самозванец? — спросил я, очень надеюсь, что здесь этого мужика никто не знает.

— Да я тебя прокляну сейчас! — завизжал друид, тряся седой бородой. — Эта земля не родит ни зернышка, а скот заберет мор. Открывай ворота, негодяй! Где Бренн? Я желаю его видеть!

— Я и есть Бренн, — уверил я его. — А раз ты прорицатель, то скажи мне, когда ты умрешь?

— На день раньше тебя! — в гневе выплюнул друид. Все, он попался. Эней ведь и эту притчу спер, и этот мужик совершенно явно ее читал. Это один из самых популярных сюжетов Талассии, часть культурного кода, так сказать.

— Агис, возьми ветеранов, — негромко попросил я, повернувшись к своему трибуну, — и займись этим крикуном.

— Зарезать, игемон? — деловито спросил он. — Или в речке утопить?

— Лучше в речке, — ответил я подумав. — Не нужно лишней крови. Не люблю этого. Если остальные вступятся, не убивай. Просто морду начисть.

Да, роскошное получилось зрелище. Упирающегося, перепуганного насмерть вершителя судеб, перед которым еще недавно пресмыкались даже риксы, стащили с коня, сорвали с шеи золотую гривну, а потом погнали по пыли, подгоняя пинками и зуботычинами. До берега Экса у нас метров пятьдесят, и совсем скоро талассийские ветераны, изрядно умаявшись, упрямого друида все-таки утопили. Остальные задумали было дать стрекача, но их уже окружили всадники, вежливо намекая на желательность продолжения нашей встречи.

— Знаете, что это такое? — спросил я, достав из кобуры пистолет и поведя дулом от одного к другому. Судя по бледным лицам, они знали.

— Тогда задам вопрос, — продолжил я. — И хорошенько подумайте прежде чем не него ответить. Итак, кто еще из вас умеет прорицать? Больше никто? Прекрасно! Тогда вас сейчас отведут в пустой дом, накормят, а если я не умру, то встретимся завтра в это же время. Не возражаете, мудрейшие?

Они не возражали и удалились под конвоем талассийцев. Никто другой на эту роль здесь не годится.

— Слушайте меня, люди! — заорал я, повернувшись к ошалевшим от такого поворота событий подданным. — Завтра в полдень вы узрите чудо! Единый бог посрамит жрецов, которые служат его отражениям. Вы сами слышали слова великого и мудрого Каратака! Он великий друид! Был… Его вся Кельтика знает! Его мудрость бесконечна, как море, а прорицания никогда не дают ошибки! Я должен умереть завтра в полдень! Такова моя судьба! Но я буду молиться Единому, и он спасет меня! Молитесь и вы за меня! И тогда, когда нас будет много, Отец всего непременно услышит!

Перекошенные лица, раззявленные рты и воздетые вверх руки стали мне ответом. Если и можно сделать что-то еще для сломки вековых шаблонов, то мне этот способ неизвестен. На меня смотрят, как на покойника, а весь город гудит, как пчелиный улей.

— Ты что натворил?

Бледная, как полотно Эпона смотрит на меня остановившимся взглядом. По ее щекам текут ручьи слез, и только Ровека, которая держит мать за руку, не понимает, что происходит и тянет ко мне пухлые ручки.

— Ты головой повредился, Бренн? — всхлипывая, спросила меня жена. — Ты же умрешь! Ты на кого нас оставить решил, дурень?

— Ну, раз сегодня мой последний день на этом свете, — ущипнул я ее за тугой зад, — то давай сегодня ночью, как в последний раз, а? И не вздумай сказать, что у тебя голова болит.

— Да не болит у меня голова, — в последний раз всхлипнула Эпона и непонимающе посмотрела на меня. — С чего бы ей болеть?

Да, как я мог забыть. Мне ведь страшно повезло с женой. Голова у нее не болит никогда. Тут женщины еще не знают, что так тоже можно. Райское место эта Кельтика, только печки с трубой не хватает. Но теперь-то недолго осталось мучиться, печник уже нашел выход отличной глины…

Интригу я решил тянуть до конца. Жена, которая совершенно искренне считала, что завтра в полдень я умру, терзала меня всю ночь, то и дело срываясь на плач. И никакие мои увещевания помочь не могли. Она сначала превратила меня в выжатую тряпку, а потом до утра простояла на коленях у висящей на стене фигурки Великой Матери, бормоча молитвы.

— Что там на улице творится? — лениво спросил я, решив из дому не выходить для нагнетания драмы.

— Весь город собрался, ждут полудня, — ответила Эпона, бледная как смерть, с синими кругами под глазами. Недооценил я ее веру. Она ведь полночи проплакала, и теперь глаза у нее в красных прожилках, как у кролика. Для моей жены все это очень серьезно, а шуточки на божественные темы она воспринимает исключительно в штыки.

— Что-то сильнее заорали, — сказал я, играя с Ровекой в «ехали-ехали». Ребенок хохотал, падая между колен, и хоронить отца не собирался. Малыш Эней сидел на заднице, сосал большой палец и не собирался тоже.