— Помолимся, дети мои, — сказал жрец, и все послушно опустили головы, сложили руки и забормотали слова молитвы, намертво вколоченные в нас с самого детства.

— Пойдемте, — жрец взмахнул широким рукавом хламиды, и стайка отчаянных подошла к горшку, куда бросила свой скромный дар — золотой статер с профилем ванакса Архелая. Еще одна хитрость, которая отсекает детишек и босяков. Статер — большие деньги, очень большие. Годовая подать с обычной крестьянской семьи составляет около двух золотых, а кое-где, на бедных землях, и того меньше. Здесь это не считают платой за вход. Это залог за керосиновую лампу, который, впрочем, нам все равно не вернут. Без лампы в Лабиринте придется тяжко. Там сделаны световые шахты, но их не хватит, чтобы все рассмотреть как следует. Они лишь помогут не сойти с ума в непроглядной тьме подземелья. Там хватает неосвещенных закоулков.

Жрецы собрали свою плату, а потом старший из них сказал.

— Дети мои. Вам дается время до заката, чтобы приобщиться к тайне величайшей святыни. Потом служители спустятся вниз и выведут тех, кто не сможет найти дорогу назад. То есть три четверти из присутствующих здесь. Тех, кто тронется головой, мы отправим в лечебницу для скорбных разумом. Тех, кого вовремя не найдут, похоронят на кладбище у храма Священной крови. Так тоже бывает. Лабиринт большой, и даже нам известны не все его загадки. Предупреждаю, делать пометки на стенах нельзя. Бросать белые камешки, использовать нить и прочее нельзя тоже. Теперь попрошу подойти ко мне по одному и расставить руки в стороны. Все, что запрещено, служители изымут. Вы получите это на выходе.

Ну вот, схитрить не получится, — расстроился я. — Сюда, наверное, поначалу с шанцевым инструментом пытались зайти.

— Ты, сын мой! Подойди, — поманил меня жрец. Он с любопытством рассматривал мои локоны и непривычно белую кожу, но никакого отторжения я не чувствовал. Напротив, этот дядька даже радовался, что дикарь бросил привычный разбой и приехал почтить светоч Талассии. И целый статер заплатил, что особенно приятно.

— Это нельзя, — сказал служитель, расстегнул пояс с кинжалом и положил в отдельный мешочек. — И это нельзя, — туда же полетел кошель, расческа, булавка и даже кафтан с металлическими пуговицами. Фактически на мне не осталось ничего, кроме рубахи, штанов и сапог, которые пришлось снять и предъявить к осмотру. Я их прямо зауважал. Хоть на строгий режим отправляй, до того умело жрецы шарят по телу, выискивая запрещенку.

Остальных тоже обшмонали на совесть. Передо мной росла гора ниток, гвоздей всех размеров, молотков и даже слуховых воронок. Сюда шел народ подготовленный, не чета мне.

— Пойдемте, дети мои, — жрец снова взмахнул широким рукавом одеяния, и мы пошли по лестнице, прямо через зал, где стояли саркофаги первых царей. Стражники у входа при виде меня грозно пошевелили усами, но не сказали ничего и устремили гордый взгляд в полутьму священного зала.

— Просите, и дано будет вам; ищите и найдете, стучите и отворят вам, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят, — прошептал я, снова углядев надпись над дверью. Фраза из Евангелия от Матфея была тут абсолютно чужеродной, но она точно что-то значила. Великий шутник оставил подсказку.

— Ищите и обрящете, — ворошил я завалы памяти. — Так вроде бы в изначальной версии звучало. По мне, так намного красивее. Значит, не врут жрецы. Если искать, то можно и найти. Стучите, и отворят вам. А это что значит? Ха-ха! Не хотелось бы, чтобы мне отворил тысячелетний зомби с божественным статусом. Тут же вроде бы царей до сих пор бальзамируют по всем египетским канонам.

Я сделал шаг в тусклую полутьму, которую едва рассеивали лучи света, лившиеся откуда-то сверху. Лабиринт — сложное инженерное сооружение, как мне сказали. Он изобилует поворотами и тупиками. И в нем легко заблудиться.

— А я и заблудился! — сказал я сам себе уже минут через пять, когда наша стайка романтиков, обремененных лишними статерами, рассосалась в безразмерных коридорах. К этой несложной мысли я пришел, когда покружился немного, сделал пяток поворотов и пару раз уткнулся в глухую стену.

— Вот блин, — расстроился я. — Царь Эней, земеля, а ты для чего все это затеял-то? Что тебе не лежится спокойно? Зачем ты сделал так, что твою могилу может найти только тот, кто знает русский язык? Что ты хотел спрятать от своих потомков? Или, может, наоборот, ты хотел таким необычным способом что-то до них донести? Ну да ладно. Как найдем, посмотрим… Если найдем…

Я пошел по коридорам, которые оказались и прямыми, и спиралевидными, и даже зигзагообразными. Во все стороны отходили темные или полутемные ответвления, большая часть из которых заканчивалась тупиком. Иногда тупики оказывались этакими миленькими комнатками, освещенными столбом света, льющимся сверху под углом. Скорее всего, они направлены в сторону юга. Слава богам, что эти шахты хоть как-то боролись с тьмой. Тут и впрямь все сложно устроено. За всем этим охренеть какой уход нужен. Вот помню, у бабки на даче ворона в трубе застряла. Едва не угорели тогда.

Я остановился, глубоко вдохнул и выдохнул, вспоминая слова жреца о том, что кого-то из нас отвезут в приют для скорбных разумом. Теперь-то я понял, что он не шутил. Проклятый каменный мешок ощутимо давит на голову, порождая панику. Даже легкий свет, который пробивается сюда каждые двадцать шагов, не спасает. Он лишь едва раздвигает непроницаемую мглу, заставляя зажечь лампу. Тут ведь даже грубое подобие спичек есть. Но лампу трогать нельзя, ее не хватит на все время.

— И правда, — бурчал я, — так ведь кукушка вылетит, и не поймаешь. Будешь в больничке кашку с ложки кушать и на лампочку смеяться.

Страшно становится до ужаса, когда представляешь, что прямо над тобой несколько метров камня и земли. И что можно орать хоть до утра, и тебя в лучшем случае услышит точно такой же бедолага, застрявший метрах в сорока. Дальше звук не пойдет, он просто умрет в бесконечных каменных изгибах Лабиринта, порожденной больной фантазией человека, очень любившего читать исторические книжки.

— Ладно, — сказал я, когда первый приступ паники прошел. — Давай посмотрим, что у нас на стенах.

А на стенах, оказывается, было много всего. Большая часть каменных плит сделаны из алебастра и мрамора, и они испещрены барельефами. Тут и переплетение виноградных лоз, и марширующие гоплиты с круглыми щитами, и даже табуны коней, несущихся в туманную даль. Я даже представить себе не могу, сколько потрачено труда на то, чтобы покрыть узорами несколько гектаров каменных коридоров. Впрочем, кое-где стены гладкие, В тупиках, например. Барельефы вырезаны на главных, если так можно выразиться, улицах, где на них попадает свет из наклонной шахты. Видимо, тратить силы, чтобы украшать кромешную темноту, не решился даже самый богатый человек на свете.

— Кстати! — я сел прямо на пол, любуясь уходящей вверх шахтой, за которой виднелся крошечный кусочек неба. — Если бы я был беспредельно богатым человеком и хотел, чтобы меня нашли, то как бы я поступил? Он же должен подсказку оставить, как оставлял их себе мой сосед-алкоголик дядя Вася. Помнится, когда он в очередной раз терял заначку, то бродил по квартире и бормотал: если бы я был ста рублями, где бы я сейчас лежал…

Я бездумно разглядывал барельеф на противоположной стене. Видно отлично, ведь именно туда попадает световое пятно. Целый ряд гоплитов, укрытых круглыми щитами, смотрел на меня со стены. А на их щитах…

— Твою мать! Твою мать!

Я трясущимися руками зажег лампу, потому что видел только часть надписи. Каждый щит нес одну букву, и все они сложились в слова: «Прямо пять».

— Чего пять? — сказал я сам себе. — Пять поворотов? Пять километров? Пять… Пять световых шахт! Ну конечно! Тут ведь больше нечего считать!

Я, почти не дыша, пошел вперед, на всякий случай разглядывая участки стен, освещаемые скудным светом, едва рассеивающим мрак.

— Пусто! Пусто! Пусто! Пусто! Есть!

Я снова сел, утирая пот, который вдруг потек ручьем. У меня даже ноги ватными стали, когда я увидел стайку резвящихся дельфинов, и разбросанные между ними буквы: «вперед два налево и один».