– Воспитанница!
Я оглянулась – на пороге пещеры стояла Отравленная Хризантема, моя наставница. Я появилась на Планете Девяти Лун задолго до того, как Отравленная Хризантема возглавила клан ниндзя, мне повезло расти под ее персональной опекой, я чту эту состарившуюся в заботах, сгорбившуюся под бременем ответственности за судьбу клана женщину несоизмеримо глубже, чем предписано нашей традицией, и да простит меня Тенгу за эту вольность. Я редко пересекаюсь с наставницей с тех пор, как Отравленная Хризантема обыграла в шахматы прежнюю владычицу, тем самым завоевав право возглавить клан, и каждый раз при виде сгорбленной старушки мое сердце сжимают бархатные тиски нежности, каждый раз я боюсь потерять лицо и оскорбить духовную мать излишним проявлением эмоций.
– Пойдем, дитя, – наставница поманила меня своею дряхлой рукой. – Я пришла за тобой, воспитанница, чтобы пригласить по важному делу в мои скромные покои.
– Вашим появлением вы оказали мне, недостойной, великую честь, но я на дежурстве. Долг запрещает мне покидать пост.
– За тебя додежурит сестра, – наставница щелкнула пергаментными пальцами, из темноты пещеры вышла сестра-ниндзя по имени Шипастая Роза.
– Беру на себя долг сестры, все присутствующие и демон Тенгу тому свидетели, – произнесла ритуальную фразу Роза, кланяясь поочередно Хризантеме, мне и небу над нами, сияющему священным числом Лун.
– Остаток ночи пройдет спокойно, – я церемонно склонила голову пред сестрой по оружию. – Только что мною отправлен восвояси очередной герой.
– Тебе опять повезло, – проговорила Шипастая Роза бесцветным голосом. – Я рада за сестру – это счастье принести пользу клану, храни его Тенгу.
– Такова ее карма, – улыбнулись мне глаза наставницы. – Тенгу дарит избранным карму быть нужными. Дитя, избалованное кармой, подойди же к своей старой наставнице, помоги старухе добраться до вагонетки.
Протянуть руку помощи Отравленной Хризантеме – честь для любой из сестер-ниндзя, а для меня еще и удовольствие. Сухая куриная лапка наставницы вцепилась в мое тугое предплечье, старушка сгорбилась пуще прежнего, скособочилась, позволяя себя поддерживать, шаркнула обувью, и мы с ней медленно пошли в каменные глубины пещеры, вошли в густую тень, привычно, по памяти, добрались до утонувшего во мраке монорельса, я помогла своему кумиру занять переднее кресло в вагонетке, нащупала задний диванчик, запрыгнула на мягкое и спросила вежливо:
– Удобно ли вам, уважаемая?
– Удобства – семена смерти, – вздохнула старушка. – Последнее время я все чаще ищу удобств, – посетовав на старость, она произнесла шифромантру, многократно мною слышную в период ученичества, озвучила шифр личных покоев, и вагонетка помчалась в заданном направлении...
С тех пор, как я в последний раз удостаивалась чести посещения личного пространства наставницы, в нем мало чего изменилось. Все то же ровное свечение потолка, тот же матовый пол-трансформер, та же узкая гравикровать, те же шкафошкатулки вдоль стен. Разве что на стенах прибавилось аппликаций.
– Скоро совсем не останется голых стенок в пристанище для моей дряхлой плоти, – тихо молвила Отравленная Хризантема, усаживаясь на пол в позу отдыхающей тигрицы, жестом предлагая и мне садиться напротив. – Взгляни, дитя, на вертикали от тебя справа появился герб Санкт-Петербурга. Недавно сей островной град был нашим тайным форпостом на Планете Предков.
– Вижу, наставница, – глядя вправо, я села на почтительном расстоянии от старушки в позу внимательной иволги. – Я вижу герб, состоящий из перекрестья корабельного якоря и увеличенной до его размеров «кошки», которая являлась оружием и орудием ниндзя в древности.
– Горжусь тобой, дитя. Игрою пропорций тебя не обманешь. Взгляни налево, там, к вертикали стены, прилепился логотип фирмы «Сью» из созвездия Плеяд. Недавно половина доходов от сей фирмы перетекла на наши тайные счета.
– Я узнаю в контурах логотипа крылья и клюв демона покровителя ниндзя, ворона-оборотня Тенгу.
– Ты умеешь видеть сакральное, лучшая из моих учениц... С каждым веком, с каждым годом, ежедневно наш клан теряет форпосты. Наши враги ликуют. Они попались на крючок нашей хитрости. В течение тысячелетия, имитируя прогрессирующую слабость, мы терпеливо копим силы для решающего удара.
– Я знаю, наставница.
– Да, ты знаешь. Ты – посвященная, в отличие от дюжин и дюжин твоих сестер, в преданности которых я все еще до конца не уверена. За тобой, дитя, числятся десятки подошв на Пути Хитрости. Волею судеб настал черед совершить твой главный подвиг во имя клана. Готова ли ты, дитя мое?
– Приказывайте, я готова на все!
– А готова ли ты к тому, что я могу усомниться в твоей готовности?
В сердце моем вспыхнул порох обиды, но внешне я осталась невозмутимой, смиренно склонила главу, ответила твердо:
– Готова.
– Дитя, тебе предстоит особенное задание, – в голосе Отравленной Хризантемы появились душевные нотки. – Прости свою старую наставницу, которая решила проверить, в какой ты форме.
– Я готова на все, Тенгу свидетель.
– Тогда окажи честь выжившей из ума старухе, сыграй со мной партию в шахматы.
Естество мое содрогнулось, но я сохранила лицо, чудовищным волевым усилием заставила себя смириться с неотвратимым.
Игра в шашки, игра в бисер, прочие болевые игры – пустяк по сравнению с шахматами. Нет более жестокой болевой игры во Вселенной, чем шахматы, и нет более почетного звания для адепта Боевых Искусств, чем титул Гроссмейстера Боли.
– Заранее прошу меня извинить, уважаемая Гроссмейстер, если игра со мной покажется вам малоинтересной.
Наставница кивком дала понять, что извинения приняты, и хлопнула в ладоши. Скрипнули невидимые механизмы, все детали интерьера исчезли в нишах за яркими стенами. Наставница хлопнула вторично, и пол между нами вздыбился, формируя шахматный столик. Отравленная Хризантема встала прыжком, я последовала ее примеру. Столик о четырех тонких ножках подрос мне до пояса, вылупились кучки фигур, столешница мимикрировала шахматными квадратами.
– Выбирай цвет, дитя.
– Выбираю жребий.
– Пусть так, – наставница взяла пешку из черной и пешку из белой кучки, на секунду спрятала руки за сгорбленной спиной, секунда прошла, и Отравленная Хризантема вытянула перед собой плотно сжатые костлявые кулаки.
Я указала на правый, наставница разжала кулак, на ее морщинистой ладошке лежала белая пешка.
– Мои белые, – торжественно объявила я, взявшись за фигурку. Звукоуловитель шахмат меня услышал, что подтвердила легкая вибрация пешки. Я поставила пешку на поле Е2 и ощутила щекотку в коленном суставе – фигура настраивалась на сустав.
– Мои, стало быть, черные, – сказала наставница и поморщилась, определив место своей пешке на доске.
Мы расставляли фигуры. Наставница морщилась, я терпела щекотку. Пешки подстраивались к коленным и локтевым суставам, к сочленениям в запястьях и голеностопах. Потеря пешки в игре чревата параличом соответствующего ей суставного сочленения. Наставница застонала, взявшись за короля, я сдержалась. Король вошел в резонанс с сердечной мышцей, шах королю равносилен приступу стенокардии, мат – инфаркту. Я установила рядом с королем ферзя, наставница расставила по местам черные ладьи. В непосредственной зависимости от ферзя отныне и до конца игры находится моя печень. Удастся «съесть» черную ладью, и наставница ослепнет на один глаз. Я и Отравленная Хризантема выставили на игровые поля коней. Проигрыш коня отключает одну из долей легкого. Менее опасна потеря слонов, связанных со слуховыми нервами. «Хвала Тенгу, человеку даны пара глаз, две доли легкого и два уха, а игроку пара соответствующих фигур. Жаль, что у нас, людей, всего по одному сердцу и по одной печени», – думала я, выравнивая задний ряд белых фигур. О самом страшном я старалась не думать, но в голову лезли напоминания о том, что будет, если случайно уронить или смахнуть с доски свою или чужую фигуру. Будет плохо – шахматы накажут ошарашивающим инсультом, или убийственным переломом позвоночника, или постыдным недержанием, или чем-то другим, еще более ошарашивающим-убийственным-постыдным, в зависимости от упавшей фигуры, весь комплекс страшных «или» я, хвала Тенгу, не помню.