Нет. Довольно. Надо успокоить мысли и очистить сознание. Уж это-то он умел. Когда мысли улеглись и сознание очистилось, Сфагам услышал два одновременно говорящих в нём голоса. Первый исходил с самого верха, оттуда, где плелась нить его судьбы. Он говорил, что Анмист — не просто ЕГО противник и что их поединок имеет гораздо большее значение. Сфагам попытался задать вопрос о том, зачем Анмист послан в мир. Ответом были неясные коды и образы, намекающие на что-то страшное, болезненное и чрезвычайно опасное для мира.
Второй голос исходил из совсем другого направления. Из того, которое можно было бы назвать человеческим. Это, собственно, и не был голос. Просто откуда-то со стороны пришла простая и ясная мысль. Если ему случится победить, он, не медля, поедет в Амтасу. А там — будь что будет.
Стрела, пробившая цель, не то чтобы наметила новую, но, по крайней мере, начала понимать, куда летит. Теперь Сфагам был почти готов к поединку, до которого оставались ещё целые сутки.
* * *
— Надеюсь, я не заставил тебя ждать? — спросил Анмист, подходя к очагу, возле которого сидел Сфагам.
— Нет. Я специально пришёл раньше.
— Тебе не терпится начать? — снова спросил Анмист, присаживаясь рядом.
— Нет. Я просто люблю смотреть на огонь. В уединении.
— Да, огонь — твоя стихия. Помню…
За их спинами слышались негромкие разговоры. Сегодня кабачок не был пуст. Другой конец комнаты был освещён более ярко. Там пили вино и, конечно же, обсуждали бурные события вчерашнего дня.
— Хорошо, что хоть здесь нас не узнают. А то по городу ходить невозможно, — посетовал Анмист.
— Какое это теперь имеет значение?
— И то верно.
Некоторое время они молча сидели, глядя на огонь.
— Помнишь наш давнишний диспут? — нарушил молчание Сфагам.
— Как же, как же. Книга Круговращений. Вторая глава первой части. "Душа и Разум", — отозвался Анмист. — "Душа сильна, но уязвима, Разум слеп, но изощрён", — процитировал он начало стиха.
— А дальше?
— А дальше два мудреца ведут знаменитый спор о том, могут ли Душа и Разум жить в согласии. Ты тогда принял сторону того, кто говорил о несовместимой природе этих начал, и, надо признать, твои доводы были весьма убедительны. Ну а я считал иначе…
— Теперь и я считаю иначе, — сказал Сфагам.
— Надо же! И я тоже. На сегодняшний день твои аргументы меня убедили. Разум и душа никогда не примирятся. А главное, они и НЕ ДОЛЖНЫ ПРИМИРИТЬСЯ. Им нечего делать вместе.
— Выходит, прав Айерен, что мир расколот надвое?
— В этом, может, и прав…
— Значит, права и книга "Предначертаний". Помнишь пятую главу? Где говорится о том, как человеческий род будет по очереди претерпевать нашествия и гнёт различных тёмных сторон Души, а Разум будет помогать и тем и другим: и самим людям и демоническим силам их душ.
— Да, это одно из самых тёмных мест во всей книге.
— А дальше, — продолжал Сфагам, — пророчества говорят о том, что самым страшным нашествием будет нашествие набравшего силу Разума, ибо при этом душа будет низвергнута и человек перестанет быть человеком.
— Значит, станет чем-нибудь другим, — с напускной беспечностью ответил Анмист.
— Но кем? Человеку и впрямь не дано примирить Разум и Душу. И тот, кому это удаётся, тоже перестаёт быть человеком. Обычным человеком. Он становится более чем человеком, но не теряет при этом человеческого. А низвергающий Душу во имя торжества Разума становится чем-то совсем иным. Чем-то очень страшным. А ещё страшнее будет, когда его всепобеждающий разум расколется надвое и станет воевать сам с собой. А то, что это непременно случится, ясно и без проповедей нашего хорошего знакомого.
— Да-а. Вот уж не думал, что мы с тобой поменяемся сторонами в этом споре, — усмехнулся Анмист, шевеля кочергой в очаге.
Некоторое время они молча сидели, глядя на огонь и прислушиваясь к звукам начавшегося на улице дождя.
— Как будем драться? — спросил Анмист. — Я, по правде сказать, вдоволь намахался вчера мечом, и мне пока больше не хочется. Да и место это уж больно уютное. Что от него после этого останется?
— Наш бой — это не поединок двух людей. Это борьба субстанций. Значит, надо подниматься на самый верх.
— Что ж, поднимемся. Наверх, или куда уж там…
— Скажу, на всякий случай, хозяину, чтобы нас не беспокоили, — сказал Сфагам, поднимаясь с места и кладя свой талисман на маленький столик перед очагом.
Когда он вернулся, Анмист уже закрыл глаза, входя в глубокую медитацию, а рядом с амулетом лежал маленький синий камушек.
* * *
Здесь не было звуков. Но не было и тишины. Цвета и звуки, сливаясь в непередаваемой нераздельности, доходили будто бы изнутри, минуя зрение и слух. Свет струился отовсюду, и даже из самой земли, если эту причудливую перетекающую поверхность можно было назвать землёй. Яркие острые лучи, пронизывая стелющееся где-то внизу плетенье разноцветных капилляров, рвались вверх, окрашиваясь во все цвета радуги. А сами капилляры казались то растениями, то стеклянной мозаикой. Полупрозрачные золотисто-коричневые разводы вздымались высоко вверх, прикидываясь скалистыми уступами, а стекающие с них вязкие смолистые потоки то застывали на миг причудливой каменной фигурой или согнутым древесным стволом, то продолжали своё загадочное текучее движение.
Здесь не было тел. Любые застывшие оболочки здесь растворялись в бесконечном круговороте становления, в неизбывном чередовании смертей и рождений, причин и следствий. Здесь освободившееся от оков тела сознание не могло быть простым наблюдателем, как на нижних уровнях тонких сфер. Здесь оно само было неотделимой частью этого непостижимого мира, где сознанию дано почувствовать всё о тайнах мироздания, но не дано выразить это чувства в словах и мысленно отделиться от этого знания. Здесь и только здесь мысль сливалась с существованием, а существование — с самой сущностью. И сущность эта была едина и для песчинки, и для океана, и для бесконечного неба, и для человеческой судьбы. Здесь силы и стихии всех уровней вселенной сходились перед ликом Единого и пресуществляли его в своих непостижимых схватках и соитиях. А затем на землю падали плоские и бледные тени этого пресуществления, рождая то, что пленники времени и пространства называют реальной жизнью.
Цветок, оплетающий корнями камень, летел сквозь тягучий, словно вещественный поток света, и тонкие нитевидные лучи оплетали его со всех сторон. А снизу, навстречу ему поднималось нечто напоминающее плющ — змеистое, бесформенное, цепкое. Вот уже тугие кольца обхватили стебель цветка, и волны столкнувшихся сил голубыми аурическими кругами понеслись вовне, отдаваясь в каждой точке безмерного запредельного пространства. Стебли-щупальца всё плотнее оплетали цветок, но сломать его были пока не в силах. Более того, кое-где тугие оковы оказывались даже разорваны. Впрочем, на их месте тут же возникали новые. Ветвящиеся на глазах стебли-щупальца поднимались откуда-то с невидимого низа, от той точки опоры, к которой был привязан энергетический образ Анмиста в запредельном мире.
В этом мире не было и времени. Неистовая борьба образов могла длиться и одно мгновение, и целую вечность. А если и была в этой борьбе какая-то последовательность, то это означало лишь то, что моменты этой борьбы будут последовательно чередоваться, спустившись отсюда, из мира предсуществований, в мир людей с их текущей во времени жизнью и историей.
Когда цветок мощным рывком почти освободился от пут, разорвав едва ли не все оплетающие его кольца, внизу завертелся водоворот форм, принимая в своём бешеном вращении вид бездонного тёмного провала. Сначала оттуда вырвался порыв мощного ветра, разогнавшей потоки световых лучей и образовавший вокруг борющихся узкий чёрный коридор. Затем незримая сила медленно потянула стебли-щупальца и удерживаемого ими противника вниз. Мощь сопротивления цветка была велика, и щупальца жестоко рвались, отскакивая в стороны и растворяясь в пространстве. Но, тем не менее, клубок сражающихся всё быстрее спускался вниз к чёрной воронке.