Захар повернулся ко мне с выражением откровенной злобы на землисто-сером лице.

— А я за как раз чистоту рода человеческого! За кровь предков наших, что в боях за землю русскую полегли, за отцов и матерей…

Я всхлипнула, стараясь удержать слезы:

— Что бы вам Лиля не говорила, но вы всей правды не знаете… Рай тоже был на войне, он на самолете летал и врагов бил, он — герой! Его взяли в плен и опыты проводили насильно, потому он и стал необычным — особенным. Самое главное, он нашу землю защищал, его уважать надо, а вы…

— Был в плену, значит, трус и предатель! Подохни, но не сдавайся, — процедил Захар, закончив маскировать капкан.

— Он сознание потерял, чуть не умер… Его долго лечили, — убеждала я.

— А когда понял, что превратился в животное, надо было правильное решение принять.

— Да какое решение? Рай ни в чем не виноват, он — жертва!

— А вот как считаю я! — рявкнул Захар. — Коли сломали тебя и ты зашкварился, так чего долго тянуть… Если хоть еще немного мужик — так поди и вскройся, не погань собой мир.

От этой железной блатной логики меня передернуло. Забыв о всякой осторожности, я принялась спорить:

— Может, это как раз и есть та самая трусость — умереть от своей руки, все равно что сбежать с поля боя!

Глаза моего похитителя налились бешенством:

— Зачем жить, если ты — ур-род?! — брызгал слюной Захар.

— Но ты тоже моральный урод, почему не «вскрываешься»?

— Ты меня с кем сравнила, сучонка мелкая?

От его увесистой оплеухи я полетела на землю. Лицо невыносимо горело, во рту появился противный привкус крови, кажется, у меня губы разбиты. Я сплюнула на траву, так и есть… Откашлявшись, Захар пнул меня в бок носком сапога.

— Вставай! Чего растелешилась, некогда возиться!

— Отпустите по-хорошему, неужели хотите обратно на зону?

Мои слова отчего-то развеселили Калганова.

— До нового срока я уже не доживу, окочурюсь через месяц, так наш коновал определил. Рак у меня, ляля, я внутри весь гнилой, как этот пенек трухлявый. Вот такие дела! Оттого и отпустили раньше положенного, чтобы закопали дома, чтобы статистику им не портил.

«Вот бедняжечка! Расплачусь сейчас…»

Но доверительный тон его сообщения внушил мне призрачную надежду. Я встала на колени и начала уговаривать:

— Сочувствую вашей беде, но пока время есть, надо в клинику обращаться, а не с ружьем по лесам бегать на свиданья к горгульям в погонах. А если все совсем плохо — грехи замаливать…

— Нравишься ты мне, девка, отчаянная и глупая, — вздохнул Захар.

— Наверно, в папу пошла… У него руки в шрамах были, сам себя резал для понта. Вы же знаете, перо вынул — пусти в ход, а то свои же предъявят.

Захар смотрел на меня теперь с каким-то нескрываемым любопытством, словно на редкое животное, попавшее ему в силки. То ли шею свернуть, то ли отпустить… Пока не определился.

Только проговорил врастяжку:

— (нецензурно)… тебя сейчас, что ли? Аж разбирает меня твоя страстность!

— Может, как-нибудь опосля… — растерянно предложила я, еще надеясь договориться. Разум отказывался верить в наихудший исход.

— Можно и опосля… вот дела закончу и пообщаемся плотно.

Я тут же подорвалась с места:

— Рая не трогайте! Если вам не нравится, что мы тут поселились, могу обещать — скоро уедем в другое место! Лес опять ваш будет, живите, как хотите. «Закон — тайга, хозяин — медведь!» До поры до времени… Знаете, как в одной хорошей песне поется: «У века каждого на зверя страшного найдется свой однажды волкодав!»

— Язык тебе отрезать надо. Совсем страх потеряла, чокнутая. Тебе самой никаких звериных лекарств не впрыснули?

От такого предположения я надолго замолчала. Просто подумала, что «специальные люди» при желании и по приказу свыше могли что угодно со мной сотворить. И с Раем тоже. А действия Лили могут быть тщательно спланированы. Тогда все, что с нами происходит. — лишь часть жестокого, бесчеловечного сценария, где мы жалкие, безвольные куклы.

Захар вел меня все дальше в лес, упоминая про свою избушку в укромном месте. И я пока не могла придумать, как от него сбежать.

Рай проснулся от прикосновений теплых, нежных рук. Было приятно ощущать откровенную ласку самых чувствительных частей своего тела, но хотелось также понять, кто дарит ему нечаянную радость.

Он протянул ладонь к паху и коснулся плотных густых волос. «Это не Ева… у той волосы мягкие, струящиеся между пальцев, словно перышки, а здесь жесткая грива…».

Рай открыл глаза и приподнялся на постели. Его янтарные глаза тотчас встретились с синими омутами Лили. Ничуть не стыдясь собственной наготы, она продолжала интимный массаж.

— Доброе утро, сокровище мое! Как спалось? Я всю ночь рядышком была, тревожить не хотела… Давай сейчас побалуемся, чего бы ты хотел?

Ее роскошная грудь скользнула по его напряженному животу и скоро оказалась на уровне лица.

— Попробуй меня, Раюшка, я така-а-я сладкая… В жизни куча проблем, надо каждый лучик счастья беречь.

— Лучики иногда глаза слепят, можно не туда повернуть рычаг и потерять машину… вместе с той самой жизнью. В небе и на земле все зависит от правильной расстановки сил и умения маневрировать. А еще нельзя противника недооценивать.

— Да забудь ты свою войну! Она давно кончилась, ведь тебе объяснили. Начни с начала.

— С тобой? Уж прости, не хочу.

Рай осторожно отодвинул Лилю на кровать и сразу поднялся, оглядываясь в поиске одежды.

— Миленький, ты куда? А как же я?

Она кинулась ему в ноги и, обхватив руками бедра, попыталась снова прижаться к паху.

Рай чуть пригнулся и, взяв Лилю за волосы, решительно отстранил от себя.

— Ты лучше скажи, чем меня опоила, дрянь? Еще до дому тащил из леса… Тебя, подлюку, надо стороной обходить. Я живодера-охотника ненавижу, но теперь понимаю, за что он тебя ударил. Таких, как ты у нас раньше называли «стервь», то есть падаль.

Скорчившись на полу, Лиля наматывала длинные волосы на кулак и теперь в ее глазах мерцала откровенная ненависть.

— Если бы ты знал, как вы все мне противны, сволочи! Как я вас презираю… за ваше чувство превосходства, за то, что вы «сильный пол», а мы пригодны лишь для вашего пользования. Вы же на самом деле такие слабые и трусливые, когда дела касается ваших мужских способностей, вы же всего боитесь, уж я-то знаю… вам так легко сделать больно, уязвить до помешательства. Ходячая гора комплексов.

— Завела шарманку! Лучше скажи, куда мой ремень спрятала?

— Отдам, все отдам… Душу бы отдала, да она проклятая вся в коростах. Удовольствие каждый раз получаю только с новым мужчиной, одного мне едва хватает на пару месяцев и потом снова чувствую голод и выхожу на охоту. Что ты обо мне знаешь, милый дурачок? Что знаешь о моей боли, моих ранах… Их нанесли мне такие, как ты, пока я не научилась кусаться в ответ.

— Мне перед тобой каяться не в чем, — буркнул Рай, пытаясь обойти Лилю, преградившую выход из комнаты. — Не дите малое, чин хороший имеешь, должна бы за ум взяться.

— Ну, давай, беги к своей тихоне-овечке! Только запомни, Ева никогда не даст тебе такое блаженство, что я могу. Она и в постели будет лежать, как бревно.

Взявшись за дверную ручку, Рай усмехнулся.

— Странная ты женщина, мне тебя даже жаль. А с чего ты решила, что мне нужна какая-то дикая страсть? Я хочу женщину добрую, ласковую, стыдливую немножко. Чтобы первой не лезла в штаны, чтобы краснела и взгляд опускала, когда трогаю.

— Да что там трогать…

Последней реплики Рай уже не расслышал, мыслями он убежал вперед, через аллею молодых елочек к дому, но Евы там не нашел. Постель ее была аккуратно заправлена, на столе забыт недопитый чай, а пачка печенья «Топленое молоко» криво надорвана, но прежде Ева всегда пользовалась ножницами. Наверно, этим утром очень спешила, неужели побежала искать его к лесу…

Рай замер, пораженный догадкой. Ведь он надеялся быстро вернуться к ней и закончить непростой разговор, но из-за коварства Лили задержался до утра. А сам обещал защищать и заботиться… Сейчас нужно срочно отыскать Еву и все объяснить.