Посмотрел вниз, когда несколько пришел в себя. На коленях передо мной стояла Лидка. И рыдала так громко и страшно, что я обманулся на миг: отчего-то показалось мне, будто она хохочет. Будто это розыгрыш, или неумелое глумление, настолько я не ожидал. Но когда понял, кинулся поднимать. С мучительным ощущением очередной разразившейся, невесть какой беды.

– Фе-еля! Пожаа-алуй-стаа-а! А-аа-а! – она заходилась от истеричных метаний, я держал ее крепко, но было не удержать, пришлось усадить на диван, тщетно – Лидка снова бросилась на пол к самым моим ногам.

– Глафира! Глафира! – она выкрикнула дважды и снова зашлась: – А-аа-а! Феля-я-я! – она звала меня по уменьшительному имени, которым я не представлялся ей, значит, про себя произносила так. (Значит, я не безразличен? О чем это я? Тоже, нашел время!).

– Ребенка у ней взяли. Нехристи, которые в черной коже. Шлындают тута, хоть бы им провалиться! – сочувственно пояснила Ульяниха, без наигранности, чужое несчастье, хуже которого и представить трудно, задевало ее за живое. – Убить грозятся.

Тут уж и меня подкосило, я плюхнулся неловко на диван, Лидка поползла за мной, уткнулась в мои руки, протянутые к ней, и рыдала, рыдала.

– Глафиру похитили? Ваворок? – я сам не знал: спрашиваю я или утверждаю факт. – Чего от тебя хотят? Лида, милая, я все сделаю! Поверь, все-все! Хочешь? Ну, хочешь, прямо сейчас пойду и сдамся? – я был готов, кажется, и на смерть. Я все забыл. Все, что случилось прежде. Я даже называл ее милой и на «ты», словно она была давно моей. Я вроде бы обрадовался своей жертве: спасти Глафиру, сгинуть самому, зато она запомнит меня, навсегда запомнит, и, может, станет любить до конца дней своих. Пусть я этого и не увижу. – Ты только скажи, куда идти?

– Нет! Не-ет! Не ты! Не ты-ы-ы! – она уже заходилась в плаче, словно у нее надорвалось что-то внутри. – Если… если ты заставишь… уговоришь… прийти… они отдадут, – она задыхалась через спазмы, отрывочно вылетали пока недоступные моему осознанию слова.

– Кого я должен уговорить? Что сделать, милая моя? – я осмелел и погладил ее по растрепанным, рыжим от солнца волосам. – Ты только скажи!

– П-петра Ивановича… этого… вашего… иначе они… убью-ют! – последнее слово опять сорвало ее в протяжную бездну крика.

– Уговорить Петра Ивановича прийти? К Вавороку? – до меня, наконец, дошло. Как до верблюда. Добровольно! Сдаваться! Да кому я сам сдался! Вот же сволочи! Бедная моя, Лидочка, бедная! Сатанинская хитрость и сатанинская же злоба. Мертвый, мертвый человек! Тролль, крыса, мерзавец! Но к чему слова?

– Да, да, да-а! Ваворок обещал… просто поговорить… если не придет…

– Я понял, понял. Он придет. В смысле, Петр Иванович. Обязательно придет. Иначе… Я сам… – что я сам, воображения у меня не хватило решить, уже понимал, что Мотя и медбрат Коростоянов – фигуры не равнозначные. Но ведь тут невинный ребенок, кто угодно на что угодно, у меня не было сомнения – даже если Мотя и не пойдет на встречу, все равно, он сделает так, чтобы Глафира была спасена. – Успокойся. Успокойся. Ульяна Киприяновна, нет ли у вас капелек? Любых.

Ульяниха побежала за склянками. А я продолжал шептать, уговаривать и обещать все царства небесные.

– Я сейчас же назад. И ты со мной. В стационаре не тронут. Это будто в крепости, – увещевал я Лиду. Капли уже были выпиты, судя по запаху – сердечные, «Зеленина». – Пойдем, пойдем. Со мной, – это «со мной» я повторял без конца.

Но заартачились Гридни. Неслыханное, невообразимое дело. Эти две здоровенные, почти бессловесные оглобли решительно сказали мне «нет»! Сколько человек вышло из ворот, столько же и войдет, таково распоряжение Моти. Тогда я сам! Да катитесь вы в банное заведение! Плевать хотел, Лида, пойдем! Еще что-то я кричал, больше от изумления, никогда бы не подумал, что могу однажды получить отпор от марионеточных Феди-Кости. И в самом деле, я посчитал, в первые мгновения моего крика, будто позволено мне обойти их стороной, поступить по собственному произволу, ничего, и без охраны как-нибудь добежим, доберемся. Но наступили мгновенья вторые, вот тут я, наконец, уловил. Это было такое выражение лица, вернее, двух одинаковых лиц, что оторопь взяла меня. Никуда мы с Лидкой не пройдем. И никакой свободной воли в поступках у меня более нет. Если надо… Гридни поступят как надо. И это «надо» не представляло ничего хорошего. Сколько человек вышло, столько же назад войдет. Им было указано, и ничто и никто не смог бы переменить заданную программу, кроме одного существа на свете. Я отступил. Все равно, мне нужно было к нему. Все равно я собирался опрометью кинуться прямо к Моте, согласен был и на Петра Ивановича, засунув гордыню в карман, когда такое творится! «Энейбылпарубокмоторныйихлопецхотькудакозак!». Но с Лидой-то, с Лидой что делать? Оставить в доме Ульянихи? Тоже мне, непроходимый рубеж! Вернее было бы у Бабы-Яги. Только где взять дружественную Бабу-Ягу? Галка Шахворостова? Так у нее тоже ребенок. Куда, куда? Соображай скорее. Кривошапка? Ненадежно. Милиция сейчас ненадежно – летели камнепадом мысли в моей голове. Вера, Лабудур, дядя Слава, все были за недостижимой чугунной оградой. «Кудря» Вешкин? Хлипковат телесно, уж извините. Молотобоец Марков! Вот оно! Вот оно! Любимый муж поварихи Тонечки. Только, где его сыскать? А в ремонтных мастерских, у карьера, где добывают для Бубенца глину. Подсказал мне здравый разум.

– Пошли! – я потянул Лиду за собой, в отчаянном порыве, который не знает и не видит преград. Гридни, что поделаешь! заспешили следом.

Молотобойцу Маркову я обсказал ситуацию буквально в двух словах. Третье понадобилось уже в других целях – монументальных размеров хмурый кузнец, подхватив какую-то железную штуку, размерами напоминавшую тракторную ось, собрался без лишних рассуждений идти громить похитителей. Едва мне удалось втолковать, что наобум не стоит. Во-первых, мы не знаем, куда. А во-вторых, если бы знали, Глафире это мало поможет, но вот навредить – в полный рост. Порешили: Лида покуда побудет в мастерской, в обед, если я не вернусь к тому времени, кузнец отведет ее к себе домой, и тоже останется там, до моего прихода и до принятия какого-либо плана действий, глаз с нее не спустит, и пусть попробует любая тварь сунуться. Решали мы вдвоем, бедная моя Лида была на все согласна, она уже и рыдать не могла, только твердила: спасите, спасите! Медлить, действительно, было нельзя. Все устроится, непременно, устроится – и я бросился бежать, через поле на пологий открытый холм, сколько тут может быть, километра два, не больше? За моей спиной размеренно ухало: бух-бух, бух-бух, это не отставали Гридни, ощущение – будто два голема по пятам за грешником, мне отмщение и аз воздам! Только мне-то за что? Страшное это было уханье, как если бы я убегал от стихийного бедствия, хотя братья-то были призваны меня охранять – я более уже не сомневался в их скрытой силе, пусть даже не видел ее до сих пор в явлении. И не хотел бы увидеть. Отчего? Ответ лежал где-то на уровне отторгающего инстинкта.

Прохладный холл, скользкая, недавно промытая плитка, хлопнула дверь далеко позади меня. Направо? Налево? Где теперь помещается Мотя? Вот вопрос. Четвертая палата. Заперто. С каких это невозможных времен заперто? Да еще изнутри. Я стал ломиться в закрытую дверь. Барабанил долго, так, что если бы дело было в обычный мирный день, то до медвежьей болезни переполошил бы весь стационар, включая и служилый контингент. Откройте, откройте, уверен, что вы там! Вы еще не знаете! Случилось, случилось, ох, и случилось же! Откройте, я вам говорю!

Нехотя звякнула щеколда. Очередная новость. Ладно, главное, открыли. Я ворвался внутрь. Совещание тайного общества, не иначе. Масонская ложа, черная месса, военная хунта дает клятву крови, заговор колумбийских наркобаронов, правые эсеры готовят теракт. Запах, какой бывает после кварцевания, с легкой, но уловимой примесью горелой серной спички. Мотя, бледный, как всадник смерти, привалился боком к прохладной батарее, потные, нечесаные космы прилипли ко лбу, в пальцах судорожно мнет вечную свою шапку, дыхание со свистом, будто бы он только что укладывал шпалы и на минуту присел передохнуть. (Я в первое мгновение подумал, что свихнулся, или заработал временное зрительное расстройство. Мотина рука, та самая, которая мяла шапку. Будто бы и не было ее – сплошное, жутковатое мельтешение мушиных черных точек, рябь пустого телеэкрана. Одновременная прозрачность. Но, тут же все уплотнилось, прошло. Наверное, померещилось?) Зеркальная Ксюша полулежит на единственной кровати (остальные вынесены? так-так), кажется – ей тяжко и плохо. На очищенном от мебели полу нарисованы мелом загадочные разметки, словно бы кто-то взялся снимать кино, и обозначил заранее точки и положения, в которых надлежит пребывать актерам. Палавичевский и Витя Алданов, раскорячившись на трехногих табуретках – круглые сидения оббиты желтым дерматином, – задумчиво и не моргая, смотрят вниз, на расчерченный линолеум, друг напротив друга, склонив головы, точно для телепатического обмена. В углу Гуси-Лебеди, сосредоточенно корпит над здоровенной кипой мелко исписанных с двух сторон бумаг – исписанных сплошными цифрами, не словами, на удивление! Гумусов, однако, первый из всех обратился ко мне: