Эту женщину, с каждым днём всё меньше похожую на его настоящую мать, Пашке теперь было как-то боязливо и мучительно жаль. И это чувство пугало. Он привык противостоять предкам, которые старательно отравляли ему жизнь. Мечтать о каких-то не таких, и постоянно бороться.

С Другой мамой бороться не хотелось. Но она вовсе не была идеалом из мечты.

А сейчас и мечтать о какой-то такой было даже не то, что стыдно, а даже и страшно.

Не туда куда-то заводили Пашку мечты.

Он сбежал из дома, стараясь щелчком замка не разбудить Другую маму. Купил на заправке хот-дог и не смог его есть. Выбросил едва надкушенным.

А фиг знает куда, в центр города, пошёл пешком, потому что всё равно было ещё слишком рано, чтобы надеяться встретить Лосева в сквере…

К половине одиннадцатого дотопал до Светофорного дерева. Ещё почти час бродил там неприкаянный, гоня мысли из башки, и почти потерял надежду. А потом вдруг увидал лосевскую фигурку, пересекающую дорогу на переходе.

Испытал Пашка внезапную бурную, необъяснимую радость. Понёсся к старому бомжу, как к самому близкому и родному другу, только что обнимать его не бросился.

– Доброго дня вам, Павел! – просветлел Лосев лицом. – Вы ко мне пришли, али по надобности какой тут?

– К вам! Поговорить можем? – выпалил Пашка. – Просто. О разном.

– Отчего же не поговорить с хорошим юношей? – улыбнулся Лосев, и что-то больно кольнуло у Пашки внутри, а в памяти всплыл кровавый след на дверце шкафа.

– Вам что-нибудь нужно? Может, купить еды? – пробормотал он, гоня образ прочь.

– Благодарствую, не надобно. К лавке пройдём? Ноги мои уж не те, сидя сподручнее…

Пашка кивнул, и они зашагали по аллее.

– Вы скверно выглядите, Павел. У вас приключилась какая-то беда? – начал Лосев сам, потому что Пашка вдруг слова позабыл все, которые прежде сформулировал в правильные и нужные фразы.

Что ему рассказать? На самом-то деле, что и как рассказать этому человеку?

Пашка вдруг понял, зачем пришёл. Ему было нужно, просто жизненно необходимо, чтобы этот странный добрый старичок-бомж сказал, что он всё сделал правильно. Чтобы он оправдал его и «разрешил» пользоваться игрой дальше. Успокоил.

Именно он.

И ещё, может быть, Зинка. Но той Пашка не мог бы сказать слишком многого…

– Это прозвучит… очень странно.

– В жизни многое звучит очень странно, Павел, – философски протянул Лосев. – Важно не звучание. Говорите, что хочется.

Хотел Пашка совсем прямо, но не смог. И потому спросил:

– Мне нужен совет. Представьте, что вы бы могли управлять другими, Андрей Витальевич. Сделать с ними, что пожелаете. Сделать их лучше. Или… научить тех, кто вёл себя действительно ужасно в жизни. Что бы вы сделали?

– Ничего, – серьёзно сказал Лосев. А потом пояснил: – Видите ли, Павел, по моему разумению, управление, даже самое благое, оно непременно приведёт к лиху. Человек – ему трудно всё просчитать. Он в одном месте наладит – а в другом это приведёт к такой беде, что горше всякого ужасного жизненного поведения. Обратите внимание, Павел, как оно бывает у правителей всяких государственных. Даже и те, кто вроде бы старается быть народу опорой, они так и эдак для многих зло разное творят: то ли ущемляют, то ли наказывают, то ли недосмотрят. А бывает, и осознано. Да не всегда из жестокости, просто управление – стезя опасная, часто очень уж непредсказуемая. И оно не одних государственных управителей касается, а всякого руководства. Вот я, покуда на заводе работал, я бригадиром был. Всяко старался поступать по справедливости. Думаете, Павел, меня все любили? Куда там! Такое зло мне, порою, приписывали, что даже и спать после того выходило скверно. Одного перевёл на новую работу, потому как лучше она у него выходила, а он там покалечился так, что вовсе стал инвалидом, семья кормильца потеряла. Другой просил отпустить со смен внеурочно, по важной надобности, я отпустил – а он перепил зелья и утоп вовсе в Суре. Третьему заработную плату поднял за умения и прилежание, он через то смог спустя год приобрести автомобиль, а после на нём сбил ребёнка. Я, знаете ли, Павел, даже и рад, что на улице нынче живу. Судьба сама управилась, как оградить меня от бед ненамеренных. Это, конечно, ребячество. Человеку надлежит в социуме жить и как-то во всём этом лавировать. Только очень уж оттого большая на нём ответственность. Вот самые боязливые в схимники и подаются. Я же – в лица без определённого места жительства, на новый манер, так сказать. А вы говорите – управлять другими. Увольте уж от такой ответственности…

Пашка хотел возразить, заспорить, сказать, что можно кому-то действительно помочь – даже необязательно себе. А потом вспомнил Другую маму. Или того же Толика, которого мастерство в драках свело с сестрой гопника, ножом орудовать не чурающегося…

– И что же, любой поступок обязательно к херне какой-то приведёт? – уныло спросил Пашка.

– А того мы тоже не знаем, Павел, – совсем не обратил внимания на грубое высказывание Лосев. – Мы про судьбу очень мало осведомлены. Может, ребёнок тот, которого работник мой сбил, вырос бы и сделал бы что ужасное, может, тот, что утоп, на другой день сам бы за руль сел и кого насмерть сбил. Кто его ведает. Знаете, вот бывают поверья в народе про разные проклятые предметы или места, которые несчастья приносят якобы? Пытается так человек снять с себя ответственность за то, что не ладно для него управилось с ним или вокруг. Жизнь – она вопрос большой ответственности, Павел. И брать на себя ещё большую стоит только тем, кто готов последствия – всякие – принять и жить с ними дальше. Это вот как с генералами в боях. С одной стороны, они землю свою защищают, а с другой – отправляют на смерть людей. Коли чует человек в себе волю с такой ношей тягаться, можно ему идти в генералы, а коли нет – ещё больше он там вреда принесёт, даже и своим. В жизни очень важно свои силы наперёд научиться оценивать, в особенности душевные. Простите, Павел, – прибавил вдруг Лосев, бросив взгляд на дом через дорогу, где в кафешке на дверь вывесили табличку «счастливые часы», – я одной даме обещался подсобить с переездом в послеобеденное время, мне отлучиться надобно, чтобы договорённость нашу не нарушать и не подвести её. Нет у ней особо финансов грузчикам платить. Я вернусь сюда к вечеру, если вам на душе лежит поговорить ещё, буду рад.

Застывший Пашка проводил раскланявшегося Лосева (в натуре, поклонился ему дедушка, с лавки встав, плечами и головой) взглядом задумчивым и расфокусированным. В башке мысли творили какой-то беспредел.

А Пашка вдруг… Достал телефон и разблокировал экран.

Иконка «Дополненной реальности» была на главном, прямо под строчкой поиска в браузере.

Пашка поднёс к ней палец.

Всемогущество. Безнаказанность.

Всё там, ждёт… Ждёт своего избранного, единственного и неповторимого. Его, Пашку.

Убившего своего отца просто потому, что в какой-то момент всё застлал бешеный гнев.

Его, получившего за это значок достижения.

Пашка нажал на «Дополненную реальность». Но не привычным быстрым касанием. Он надавил на иконку и держал, пока не появилось окошко с тремя кнопками.

Выбрать. Убрать. Удалить.

Выбрать. Убрать. Удалить.

Выбрать. Убрать. Удалить.

Дрожащий палец завис над правым вариантом.

Перед глазами встали кровавые пятерни, так и не оттёршиеся от стенки коридорного шкафа, хотя мать пыталась драить их даже содой. Следы пальцев по-прежнему различались, когда утром Пашка уходил из дома.

Всё, что благодаря Павлу Андреевичу Соколову, осталось от его родного отца в этом мире.

Закусив до боли губу, Пашка кликнул по экрану. И в белом прямоугольнике внизу возник вопрос, определяющий всю его дальнейшую жизнь:

«Дополненная реальность

Удалить приложение?

Отмена – Ок».

«Операция не может быть завершена, приложение открыто в другой программе» – сообщил телефон после нажатия на «ок», подтверждающего удаление.