Обозванный слугой дьявола Пашка проглотил язык и застыл, будто статуя. Чувство обиды и протеста смешалось с привкусом какого-то горького согласия с вынесенным приговором.

Впервые рядом с Лосевым ему стало неуютно, и бездомный, кажется, это почувствовал.

– Я вовсе не желаю вас обидеть, Павел, – серьёзно произнёс он. – Замысел жизни человеческой на Земле в том-то и состоит, чтобы дать всякому право да возможность совершать свой выбор так, как ему хочется, так, как он сам порешит. И никакие бесы не одолеют никого против его решения, уж поверьте.

– Так, а я ведь игрухой этой что хочешь могу перекроить, хоть весь характер кому поменять. И самостоятельных решений за подправленным не останется, – промямлил Пашка, чтобы оспорить хотя бы что-то, пусть на деле хотелось протестовать не против этого Лосевского заключения, а всеми силами отодвинуть от себя предыдущее.

– А были ли то его решения, Павел? – задумчиво проговорил Лосев и устремил взгляд своих ясных глаз в тёмное небо. – Я, конечно, не специалист, могу только по-своему рассудить, и неточно оно правильно. Но, раз силой бесовской решения меняются, то выходит, что и не были они именно что решениями души. Считаю я, что разделять следует то, что человек сам решает по натуре своей, по велению, так сказать, души, и то, что делает под гнётом. Будь то физическое какое давление, или куда более сильное – давление беспощадных внешних сил. Из черт характера, Павел, мало что в человеке природой заложено, большую часть формирует взаимодействие со средой обитания. Сильный духом может тому во многом противиться, слабый – редко и мало. Но слабость воли о скверне не говорит. А говорит едино о слабости воли. Демоны же, они и сами когда-то были слугами Всевышнего. И если что-то и чтут, так это свободу выбора. Но нужно помнить всегда, что не всё человек по своей воле делает. Вот если будет кто стоять с ножом, допустим, на кухне, салат резать, а другой кто внезапно с разбегу на этот нож напорется и оттого умрёт, это ведь будет самоубийство вторым, а не убийство первым, вы согласны? Я считаю, что не станет на первом греха, потому что не было его воли. Или если чужую вещь али деньги кому-то без его ведома подбросят, то не станет воровством. Да даже если женщину принудить к непотребству силой, и похоти она не испытает, одно лишь отвращение, – не быть тому грехом, не быть прелюбодеянием. Это вот как с моими потугами чревоугодничать выйдет. Дело сделано, а сути нет. Но если тут всё довольно понятно, то есть ведь и другое внешнее влияние, не такое очевидное. Только вот если человека, грубо говоря, малолетним ещё и почти беспамятным, пугали чем-то постоянно и выработали у него привычку бояться того, ненавидеть то, злиться в преддверии того, – оно тоже не то чтобы по его воле случилось, как по мне. Это такое же принуждение к реакции, как и если человек салат резал, а кто-то с разбегу на кухонный нож набежал. Как неповинен кулинар в убийстве, так и тот, обстоятельствами приученный, неповинен в своей реакции. Не по воле его души она происходит, а вроде как автоматически, на одних выработанных рефлексах. И многое, знаете ли, Павел, в непотребных склонностях людских привито таким вот научением всяческим. И коли идут они от внешнего, а не от внутреннего у человека, выходит, то не по воле доброй, не по душевному пристрастию. Сложно оно, конечно, отделить, но разница есть. И те, кто может прекратить быть Каинами, раскаяться, они и стали теми Каинами, окаянными то бишь, по принуждению обстоятельств. Не по воле своей. И такие вот черты человеческие бесовские умения поменять могут так же просто, как пуля извне всякого хорошего человека намертво застрелить, каким бы праведным он ни был. Конечно, любой поступок так и так остаётся поступком человека, и он за него ответственность несёт, пусть бы это и было следствие воздействия. Но вот вопрос в том, по чьей воле, для меня неоднозначен. Замаял я вас, Павел, как погляжу. Подумать вам надо, да и отдохнуть не помешает. Да и мне тоже. Договорился тут с вами до того, что вроде как ерундой занимаюсь, которая отнюдь Агнии Ауэзовне не поможет. А как с тем быть теперь и сам ума не приложу…

Домой Пашка пошёл пешком сквозь толпы что-то празднующих пензяков, почти что не воспринимая окружающее. Башка гудела.

Надо было лечь в тишине, снести всякую усталость игрухой и подумать, разобраться, понять. Принять долбанное решение. Лосев не прав. Оно ещё совсем не принято. Оно, даже если бы и было принято, даже непонятно, насколько и как выполнимо.

Например, всё больше Пашке казалось, что стоит наведаться к Зинке с Женькой и по-тихому опорожнить плюшевого медведя и подушку. А может, даже и к той тётке блаженной, которую Слава окучивал. И к другим всяким.

Но такое факт Вельзевулу не понравится.

И попадёт Пашка в Ад.

А что там, собственно? Вот Лавриков почти что и не жалуется, хотя вроде как муки проскочил. Может, съездить на Агниено кладбище опять и себе земли накопать? Поговорить со старухой и расспросить по-людски? Хотя бы понимать будет, о чём речь вообще.

Интересно, а как это она, раскаявшаяся, смогла стать бесовкой? Выходит, паршиво в Аду всё-таки сильно.

Но если даже раскаявшиеся ради спасения готовы живущих губить…

Блин!

Правда была в том, что не хотел Пашка ни в Ад, ни в Рай, он жить хотел по-человечески, и всё тут. Ну кто о смерти всерьёз в шестнадцать лет думает?! Это же стариковские приколюхи. Так за каким же фигом…

Телефон завибрировал, и дали младшему Соколову нового дракона.

А потом позвонила Пионова, и было прям слышно, что она изо всех сил старается не звучать обиженно.

– Будет не очень романтично, если первый раз за неделю мы встретимся на похоронах, – объявила Люська и натянуто хихикнула. Чёрт, ещё же похороны историка на Пашкину голову! – Алло, ты слышишь там? Чем ты занят целыми днями, что даже минутки написать нет? Если я тебе вдруг надоела, то так сразу и…

– Люся! Не неси чушь! – взмолился младший Соколов. – У меня работа тут. И херь эта с историком придавила.

– Прости-и-и-и, меня тоже, – тут же сменила вектор Пионова. – Просто хотелось поговорить и увидеться вообще. Ты устроился на работу опять? А куда?

И когда Пашка научится сначала думать, а потом говорить-то?

– Да такое, посылки ношу, – неопределённо пробормотал он. И добавил, для солидности: – Матери помогать надо, пока отца нет.

На этом этапе Люська помиловала его окончательно, правда, взяла клятву, что завтра они увидятся. Протрындели до самого поворота в нужный двор и простились на мирной ноте.

Дома во всех окнах горел свет, даже и в Пашкиной, что было особенно странно. Другая мама не звонила, и он был уверен, что она спит. Что там опять такое намутилось?!

Стрелой пронесясь мимо какой-то бабульки-полуночницы на лавке у подъезда, спешно взлетевший на второй этаж по лестнице младший Соколов торопливо открыл дверь и обомлел.

– Братуха!!! – сиганул с порога кухни прямо на него, впечатывая в стену, бритый налысо и словно бы оттого ставший выше, худой какой-то и угловатый теперь брат Серёга. – Ну ты и шляться стал! Ваще от рук отбился! – Серёга вжал в Пашкину макушку костяшки пальцев и начал усиленно тереть. – Чуть не психанул и не написал тебе уже!

– Чё… как… у тя ж дембель только через две недели плюс должен быть! – задыхался Пашка, давя порыв заломить Серёге руки так, чтобы тот уже не вывернулся.

– А вот свезло! С командиром скентовался! Ещё и подкинули удачно до Пензы! Сюрпризэйро! Ты рад, засранец?! Веселье вернулось в твои унылые будни! – с этими словами Серёга врезал ему кулаком в бок так, что перехватило дыхание.

Пашка успел сам себя поймать за запястье. Закачанные в тело рефлексы так явно демонстрировать брату не стоило. Как же это всё, блин, сейчас не в тему!

– Дай разуться ему, Серёжа, – выглянула из кухни Другая мама со сковородой в руках, и брат как-то разом Пашку выпустил и несколько поменялся в лице. Бросил назад, в кухню, взгляд растерянный и немного испуганный.